В борьбе за права личности Герцен высказывал мысли, которые должны были поистине ужасать славянофильских философов. «Не есть ли эгоизм, — спрашивал он, — одно и то же с индивидуализацией, с этим сосредоточиванием и обособлением, к которому стремится все сущее как к последней цели?» Моралисты, желающие искоренить эгоизм, хотят, утверждал Герцен, «срыть die feste Burg [твердыню] человеческого достоинства»: «Вырвать у человека из груди его эгоизм — значит вырвать живое начало его, закваску, соль его личности». За страхом перед эгоизмом кроется обычно страх перед нравственной автономией, перед бременем свободы... Хотя в полемике с панлогизмом Герцен иногда прибегал к доводам, сходным со штирнеровскими, «восхождение к всеобщности разума» он считал необходимым (хотя и недостаточным) условием освобождения личности. Отсюда следовали выводы, направленные в равной мере против индивидуалистического иррационализма Штирнера и антииндивидуалистического иррационализма славянофилов. Личность, утверждал Герцен, формируется в борьбе «сознания с привычкой», «логики с преданием», «ума с делом»; поэтому для ее развития необходим Сократ, отрицающий во имя всеобщей истины предания Афин, и Петр Великий, совершивший то же по отношению к старой Руси. Сама концепция личности предполагала у Герцена действие ради осуществления сверхличностных ценностей; такое действие не есть нечто противоречащее личности — напротив, оно-то и формирует ее. Личность, занятая чисто индивидуальными заботами, распадается на мелкие, случайные элементы: «Чем более человек сосредоточивается на частном, тем более голых сторон он подставляет ударам случайности. Пенять не на кого: личность человека не замкнута; она имеет широкие ворота для выхода». Напротив, «эгоизм развитого, мыслящего человека» открывает выход «в сферу всеобщего», сливается воедино с «любовью к науке, к искусству, к ближнему, к широкой жизни» — словом, с «высшей гуманностью»... ».