Стоит подчеркнуть, что объектом критики Герцена был не историзм, а панлогизм Гегеля, отождествление законов истории с законами логики. Герцен целил не только в «формалистов», но и в самого Гегеля. Кроме логической мысли, утверждал Герцен, человек обладает еще и волей, которую «можно назвать разумом положительным, разумом творящим». Этот фихтеанский мотив явно восходит к Цешковскому, который противопоставил гегелевской философии мысли «абсолютно практическую область воли». Для Герцена эпохой подлинной истории была грядущая «эпоха действия», а не «эпоха мысли», выразившаяся в философии Гегеля. Моменту «естественной непосредственности» в этой концепции соответствует природа, в которой «все частно, индивидуально, врозь суще». В гегелевской логике Герцен видел момент мысли, отрицающей всякую «непосредственность»; момент действия, в свою очередь преодолевающий «логику», находит свое выражение в истории... <…> Герценовская философия действия выражала тенденцию, широко распространенную в кругах немецкого и польского (Э. Дембовский, X. Каменский) левогегельянства. Уже в 1840 году Арнольд Руге провозгласил в «Галльском ежегоднике» («Hallische Jahrbücher») преодоление созерцательности посредством революционной «философии действия» («Philosophie der Tat»). Некоторые высказывания Руге напоминают герценовские — даже в столь характерных деталях, как сравнение философской созерцательности с индусской мудростью; еще ближе к герценовским были взгляды Мозеса Гесса, развитые в статье «Философия действия» (1843)», где проблематика действия сочеталась с постулатом полного развития и реализации личности. У нас нет оснований приписывать Руге или Гессу роль непосредственных инициаторов воззрений Герцена. Зато, по-видимому (хотя мы бы не придавали этому слишком большого значения), определенное влияние оказали на Герцена — кроме, конечно, «Пролегомен» Цешковского — беседы с Огаревым, который в 1841-1846 годах учился в Германии, а в 1842 году, приехав ненадолго в Россию, встретился с Герценом. О том, что думал тогда ближайший друг Герцена, дает понятие крайне красноречивый фрагмент его переписки: «Нет! — писал Огарев в 1841 году. — Messieurs, не все, что действительно, разумное, но разумное должно быть действительно. Лучшая мысль современной германской философии — die Philosophie der Tat. Я нашел [в ней] реакцию против Гегеля». <…> … на первый план у Герцена выходит другая проблема: «действие» для него — это прежде всего конечная стадия развития личности, которая желает осуществить себя в творчестве и стремится к экстериоризации, к самореализации во внешнем, объективном мире. Выделенные мыслителем стадии развития личности соответствуют, разумеется, эпохам исторического развития; таким образом, концепция Герцена есть вариация на тему столь захватившей его «Феноменологии духа». Крайне симптоматично, что провозглашению «действия» сопутствовали у Герцена характерные для «лишних людей» жалобы на избыток рефлексии, Grübeleien, — избыток, парализующий решительное и эффективное действие. <…> Здесь мы видим тесную связь между постулатом философии действия и нравственной проблематикой «лишних людей». Преодоление «естественной непосредственности» при помощи мысли (рефлексии) равнозначно — в этом контексте — преодолению инстинктивного, «непосредственного» традиционализма. Историософская схема Герцена объясняла причины «русского гамлетизма» и намечала возможность его преодоления. Рефлексия, которая разъедает «лишних людей», есть побочный продукт «эпохи мысли», отрывающей человека от «естественной непосредственности»: для него уже нет готовых образцов поведения, его сознание становится рациональным, а мышление — универсальным. Рефлексия, если остановиться на ней, обрекает на буддистское бездействие; но это, к счастью, не предел развития личности, а лишь «момент», с которого начинается путь к жизни уже не естественной и непосредственной, но сознательной и свободной. <…>