Все это отнюдь не означало радикального разрыва с гегельянством. Белинский оговаривался, что он опирается не на один лишь (абстрактный) здравый смысл, не отрицает истории, а видит в ней «необходимое и разумное развитие идеи». В сущности, он перешел на позиции левогегельянства, стремящегося к синтезу немецкой философии с революционной французской мыслью, к акцентированию связи между Гегелем и рационалистическим наследием Просвещения, к соединению немецкой «мысли» с французской «практикой». Перефразируя молодого Энгельса, критик писал: «Гегель сделал из философии науку, и величайшая заслуга этого величайшего мыслителя нового мира состоит в его методе спекулятивного мышления, до того верном и крепком, что только на его же основании и можно опровергнуть те из результатов его философии, которые теперь недостаточны или неверны: Гегель тогда только ошибался в приложениях, когда изменял собственному методу. В лице Гегеля философия достигла высшего своего развития, но вместе с ним же она и кончилась как знание таинственное и чуждое жизни: возмужавшая и окрепшая, отныне философия возвращается в жизнь, от докучного шума которой некогда принуждена была удалиться, чтоб наедине и в тиши познать самое себя. Начало этого благодатного примирения философии с практикою совершилось в левой стороне нынешнего гегелианизма...» ».