Славянофильская теология, идея «соборности», была, по существу, теорией сверхиндивидуальной общности сознания — общности, исключающей изоляцию отдельных личностей, а тем самым и их «лишность»; славянофильская концепция непосредственного, синтетического знания (веры) была направлена против рациональной «рефлексии», разъедавшей «лишних людей»; славянофильская теория целостной, гармонической личности противопоставляла раздвоенной, терзаемой сомнениями личности «лишних людей» доиндивидуальный идеал человека; славянофильская историософия была попыткой обнаружить причины развития (как на Западе, так и в России) рационализма и индивидуализма вместе с сопутствующим ему распадом традиционных общностей и нарастающим отчуждением, «сиротством» отдельных личностей. Славянофилы рассматривали проблему «лишних людей» в ее корне, причем, в отличие от других направлений русской мысли, полагали, что от недуга индивидуализации все же есть радикальные средства, что раздвоение — лишь болезненное состояние, а не необходимое условие развития, что есть еще путь возврата к традиции, принимаемой не-рефлективно, ставшей органической частью внутреннего мира. <…> Познавательная ценность славянофильства в том, что оно сочетало подлинный традиционализм с известной дистанцией по отношению к нему, давало возможность взглянуть на традицию одновременно «изнутри» и «извне», жить традицией и смотреть на нее в перспективе. Благодаря этой особой исходной позиции славянофилы, как и немецкие консерваторы, более, чем кто бы то ни было из их современников, способствовали рациональному пониманию пред-рациональных форм общественных связей и до- индивидуального типа личности. Пример славянофильства подтверждает мысль Гегеля, что сова Минервы вылетает в сумерки. Сумерки идеализируемых славянофильством форм общественной жизни были заметны — в том числе из-за появления «лишних людей» — даже в самых уютных дворянских гнездах».