История философии России — 138. Проблема отчуждения в споре западников и славянофилов «Гегельянство позволило «лишним людям» взглянуть на собственное душевное состояние как на переходный, необходимый момент «Одиссеи духа», осознать, что к «непосредственности» вернуться нельзя, что «отвлеченность» и «рефлексия» — необходимая стадия в осуществлении призвания человека. И, наконец, самое главное: оно вдохнуло в них веру во вторичную интеграцию раздвоенной личности. Герцен в «Письмах об изучении природы» так писал об этом: «Двойственная натура человека именно в том, что он, сверх своего положительного бытия, не может не стать отрицательно к бытию; он распадается не только с внешней природой, но даже с самим собою; эта растороженность мучит его; это мученье гонит его вперед»; «Распадение человека с природой, как вбиваемый клин, разрывает мало-помалу все на противоположные части, даже самую душу человека — это divide et impera логики — путь к истинному и вечному сочетанию раздвоенного»... » А. Валицкий Как мы отмечали в предыдущем очерке, проблема характерного для Gesellschaft («современного общества») отчуждения личности от окружавших ее форм общественной жизни (феномен т.н. «лишних людей») – одна из центральных в споре славянофилов и западников. В книге «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019) А. Валицкий (1930–2020) поясняет различие подходов к проблеме отчуждения, доминирующих в двух философских «лагерях», большим влиянием гегельянства на западническую мысль. Тем не менее, как отмечает польский историк философии, проблема человеческой «раздвоенности», «потерянности», «отчужденности» не могла убедительно решаться исключительно в теоретической плоскости, а потому попытки ее решения вскоре привели к радикализации значительной части западников. В свою очередь, критика новоевропейской автономной личности, пораженной «болезнью» отвлеченной рефлексии и рационализма, была одним из органических элементов славянофильского мировоззрения. Приводим выдержки из текста: «Однако преодоление «раздвоения» было процессом мучительным и трудным; неудивительно, что он сопровождался глубокими сомнениями и самообвинениями, нередко мазохистскими. Особенно часто повторялось самообвинение в «гамлетизме» — неспособности к действию, атрофии воли, парализованной рефлексией. <…> Избыток рефлексии, «бесплодных мечтаний» (Grübeleinen), бесконечный анализ собственного «Я» — такова на рубеже сороковых годов постоянная тема жалоб и горьких самообвинений в переписке Станкевича, Белинского и Бакунина, Герцена и Огарева и даже наиболее уравновешенного и сдержанного в выражении своих чувств Т. Н. Грановского. Своего рода «анатомию» рефлексии мы находим в произведениях Тургенева. Беспрерывный анализ собственной личности напоминает плетение кружев в душной комнате: «Кружево — прекрасная вещь, но глоток чистой воды в жаркий день гораздо лучше». Неустанное отражение сознания в себе самом вызывает отвращение к собственной личности. <…> Рефлексия — причина вечной нерешительности — делает невозможной даже счастливую любовь и семейную жизнь. Эта черта, свойственная, как верно заметил Чернышевский (в статье «Русский человек на rendez-vous», 1858), почти всем «лишним людям» в тогдашней литературе, не была литературной условностью. Белинский отметил ее уже в 1841 году: «Боткин, ты любил — и твоя любовь кончилась ничем. Это история и моей любви. Станкевич был выше по натуре обоих нас — и та же история. Нет, не любить нам, и не быть нам супругами и отцами семейств». <…>