Мотив бездомности, неспособности «свить гнездо» и найти себе место в жизни повторяется в биографиях всех «лишних людей» в романах Тургенева. Однако приведенные здесь высказывания лишь отчасти сходны с высказываниями Чаадаева. Их авторы не считали «скитальчество» и «чуждость в мире» чертами, присущими русским как таковым; напротив, они приписывали их только собственной культурной среде и собственному поколению — поколению «переходной эпохи». «Мы живем на рубеже двух миров, — писал Герцен, — оттого особая тяжесть, затруднительность жизни для мыслящих людей. Старые убеждения, все прошедшее миросозерцание потрясены — но они дороги сердцу; <...> первые листья, почки пророчат могучие цветы, но этих цветов нет, и они чужды сердцу». Таким образом, «лишние люди» сороковых годов не считали, что отчуждение и «бездомность» непременно плохи, они смотрели на них как на страдания, сопутствующие рождению нового, лучшего мира, питали надежду на то, что «бездомность» — лишь оставление старого, тесного дома, начало и условие деятельного участия в строительстве нового, свободного общества. <...> Как видим, «люди сороковых годов» могли найти — и находили— у Чаадаева классическое описание своего отчуждения и духовного скитальчества. Но от автора «Философического письма» их отличало убеждение в том, что скитальцы они не как русские, но как люди определенного духовного склада; не вследствие национальной принадлежности, но — в известном смысле — по выбору. В «Философическом письме» Чаадаев дал превосходное описание явления, однако не уловил его сущности. Разумеется, это ничуть не уменьшает его огромной заслуги в постановке проблемы и придании ей должного ранга: «Философическое письмо» вызвало к жизни позднейшие, исторически более конкретные диагнозы русского скитальчества. Один из них мы находим в славянофильском учении. Можно без преувеличения сказать, что «Философическое письмо» Чаадаева было своего рода системой соотнесения почти для всех славянофильских воззрений на «лишенную корней», отчужденную от жизни народа русскую интеллигенцию. Душевное состояние, выраженное в «Философическом письме», славянофилы считали явлением вполне реальным, имеющим огромное значение, но иначе диагностировали указанную Чаадаевым «болезнь духа»: это болезнь не русского народа, а лишь европеизированного слоя, «общества», — искусственного создания петровских реформ, болезнь по преимуществу европейская, занесенная в Россию извне; однако в России она приняла самую острую форму вследствие большего, чем где бы то ни было, разрыва между исконными «народными началами» и отвлеченной, «безнародной образованностью». <...> Раздвоение, внесенное Петром в русскую жизнь, неблагоприятно сказалось как на «обществе», так и на народе; знание, представителем которого был образованный слой, утратило жизненную силу, европеизированные русские стали «колонизаторами в собственной стране»; с другой стороны, по мере все большего отчуждения образованных людей «умственная деятельность ослабела и в низших слоях». Хомяков соглашался с Чаадаевым, что русская наука не вносит ничего в общий прогресс человечества, но причину этого видел в другом: не в изоляции, не в замкнутом, оторванном от универсальности национальном существовании, но, напротив, в отрыве знания от его национальных источников, в космополитичном и потому эклектичном, лишенном целостности характере русской науки. Причины утраты целостности как общества, так и отдельных личностей, оторванных от народа, были одни и те же: «Разрыв с жизнью, разрыв с прошедшим и раздор с современным, лишают нас большей части отечества; и люди, в которых с особенною силою выражается это отчуждение, заслуживают еще больше сожаления, чем порицания». <...>