История философии России — 137. Спор западников и славянофилов как спор о личности «Конфронтация славянофильства с гегелевской философией вводит нас в проблематику великого русского мировоззренческого спора сороковых годов, спора, участники которого окрестили друг друга «славянофилами» и «западниками». Но спор этот имел свою отчетливую специфику. Предвосхищая и упрощая результаты дальнейшего анализа, можно сказать, что спор консервативных романтиков (и славянофилов в том числе) с гегельянцами был прежде всего спором о рационализме, а спор славянофилов с западниками — прежде всего спором о личности; проблема рационализма играла в нем важную, но подчиненную роль. Западники сороковых годов прошли через гегельянство и по-гегелевски «преодолели» его (Aufhebung), выступили против гегелевского «мирового духа» во имя автономии личности и ее нравственных требований; это означало также решительное выступление против славянофильства, которое не только ограничивало автономию личности (как делал Гегель), но и отрицало ее в принципе». А. Валицкий Рассказ о причинах дезинтеграции «славянофильской утопии» был бы неполон без обращения к проблематике т.н. «спора» славянофилов и западников. В книге «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019) А. Валицкий (1930–2020) показывает, что в центре этого противостояния было вовсе не отношение России к Европе как двух самодостаточных и неизменных начал, а вопрос о современной индустриальной цивилизации и месте личности в структуре общественных связей. Иначе говоря, спор западников и славянофилов был спором о личности, ее автономии и о способах интерпретации этой автономии. Этот спор также может быть назван дискуссией о «лишних людях» или о возможности «позитивного отчуждения». Приводим выдержки из текста: «Нашей целью будет проследить, как «идея личности» переплетается с совокупностью философских воззрений «Белинского и его друзей», пронизывает и организует ее; и каким образом в напряженных философских исканиях, поначалу отнюдь не связанных с проблемой «Россия и Европа», формировалась система ценностей, совершенно противоположная славянофильской. <…> Нам кажется, что ключом к пониманию западнической идеи личности, ее генезиса и мировоззренческой функции служит проблема «лишних людей» (определение Тургенева) — особой исторической структуры личности и специфического явления русской культуры в николаевскую эпоху. Проблема эта не сводится к определенному типу литературного героя — она, по нашему убеждению, представляет собой главу истории русской общественной мысли. <…> … осуждал моду на байронизм молодой И. Киреевский. В статье о поэзии Пушкина (1828) он утверждал, что люди типа Чайльд-Гарольда в России явление, к счастью, неестественное; ведь Россия — страна молодая, еще полная надежд, предоставляющая широкое поле для творческой деятельности. «...Что же делать у нас разочарованному Чайльд-Гарольду?» В «Философическом письме» Чаадаев показал возможность совершенно противоположного взгляда. Ощущение пустоты и скуки в России более обоснованно и правомочно, чем на Западе, потому что это страна без истории, бесплодная пустыня. На Западе человек находит опору в преемственности традиции, в атмосфере, насыщенной идеями долга, права, порядка; в России он этого лишен. «В природе человека — теряться, когда он не в состоянии связаться с тем, что было до него и что будет после него; он тогда утрачивает всякую твердость, всякую уверенность. Раз он не руководим ощущением непрерывной длительности, он чувствует себя заблудившимся в мире. Такие растерянные существа встречаются во всех странах; у нас — это общее свойство». <...>