Это, по нашему мнению, тесно связано с фанатичной «народоманией», выделявшей Аксакова даже на фоне славянофильских идеологов. Иван Киреевский, конечно, имел в виду Аксакова, когда в 1847 году в обширном послании «Московским друзьям» выражал тревогу по поводу отождествления народа с «простым народом». Кошелев выступил против культа народа, доказывая, что русский «простой народ» имеет мировое значение исключительно как носитель православной веры, вне которой он не представляет никакой ценности. Славянофильство, как мы старались показать, было идеологией, пытавшейся перебросить мост между консерватизмом старого, патриархального дворянства и крестьянским консерватизмом; но это не значит, что все славянофильские мыслители находились на равном расстоянии от обоих берегов: Иван Киреевский еще обеими ногами стоял на «дворянском» берегу, тогда как Аксаков ближе всего подошел к «крестьянскому» берегу. В области историографии «народомания» Аксакова проявилась в резкой критике «государственной школы», сводившей историю России к истории государства и высших слоев общества. Аксаков предъявлял С. Соловьеву серьезный упрек, справедливо отмечая, что «в „Истории России" автор не заметил одного: русского народа»; настаивал на необходимости изучать историю крестьянства (и сам частично осуществлял это требование), использовать в качестве исторического источника фольклор, которым восхищался так же, как Петр Киреевский. Идеи Аксакова повлияли на профессиональных славянофильских историков — А.Н. Попова и особенно И. Д. Беляева, автора новаторской монографии «Крестьяне на Руси» (1860). [Парадокс Аксакова:] выступая против «государственной школы», в своих конкретно-исторических работах Аксаков, в сущности, принимал наиболее упрощенную, карамзинско-погодинскую схему «государственной истории». Это было неизбежным результатом абстрактного противопоставления «земли» и государства как внешней и внутренней правды. Нравственное величие русского народа мыслитель усматривал в отказе от государственной деятельности, тем самым исключая народ из политической истории (не считая периодов смертельной угрозы извне, как, например, в 1612 году). Народ живет как бы вне истории — «Mip» (слово, означающее одновременно «согласие» и «вселенную») для него является всем миром. Встав на такую точку зрения, Аксаков приковал свой взор к «Mipy» и ограничил им свой познавательный горизонт. <…> Главный и, по сути, единственный мотив «Замечаний» — защита крестьянского «мира» как самоуправляющейся единицы, свободной от вмешательства как правительства, так и помещиков. Чисто экономические вопросы, утверждал с разоружающим простодушием славянофильский идеалист, — не главное: «Когда дело идет о большем или меньшем наделе землею, о ценности усадеб, я, во-первых: в этом деле мало понимаю; во-вторых: это не так еще важно. Но когда дело дошло до души русского народа, до его жизненного, общинного начала, до мира, до сходки, — то я, сколько-нибудь разумея это дело, не могу молчать». Тут не было лицемерия: пренебрежение к экономическим вопросам распространялось у Аксакова на всю эту область жизни, шла ли речь о крестьянских или о дворянских интересах. (В. Семевский, ученый, крайне чувствительный к любым расхождениям между словами и делами в крестьянском вопросе, полагал не без оснований, что Аксаков, в отличие от прочих славянофилов, был за освобождение без выкупа в пользу помещиков.) Стоит зато подчеркнуть, что «Замечания» Аксакова были резким протестом против превращения мира в удобное орудие администрации и помещиков, что его критика правительственных проектов метила также в славянофильских деятелей, таких как Самарин и Черкасский, активно участвовавших в работе редакционных комиссий и полностью солидарных с духом подготовляемого закона. <…>