Из этих воззрений на отношения между индивидом и обществом непосредственно вытекало крайне отрицательное отношение Аксакова к принципу большинства как форме выражения коллективной воли. Славянофильский мыслитель выступал за принцип единогласия, открытый им в русском «мире», считая его неотъемлемой частью своего общественного идеала. Если общество — духовная община, то все общественные дела должны решаться единогласно; принятие принципа большинства равносильно санкционированию несогласия, т. е. распадения общины; на практике это означало бы, что общество признается лишь суммой отдельных индивидов, а духовная общность — суммой индивидуальных взглядов. <…> Сопоставление единодушия крестьянского мира с единодушием шляхетской Речи Посполитой показывает многоаспектность принципа «liberum veto» как формы правового сознания и тем самым возможность различных типов этой идеализации. Юлиуш Словацкий прославлял принцип «liberum veto» (a следовательно, и единогласие, из которого он вытекал) как выражение исконно польского индивидуализма, последовательного признания суверенности личности; Аксакову такое толкование не приходило в голову: для него единодушие означало нечто прямо противоположное, а именно признание того, что отдельная личность должна подчиниться общине не только внешне, но и внутренне, нравственно, отказываясь во имя согласия от своего особого мнения. Этот пример свидетельствует о сложности явления, а также о необходимости уяснить специфику позиции Аксакова, сопоставив ее с разными типами протеста против мажоритаризма в романтических идеологиях XIX столетия. Сравнение этих взглядов [европейских консервативных романтиков] со взглядами Аксакова доказывает весьма существенные различия между ними. Аксаков не защищал привилегии аристократии — напротив, решительно осуждал их; будущий Земский собор он представлял себе как сословное представительство, но не придавал этому особого значения и не стремился к упрочению сословного деления; принцип большинства он критиковал не во имя социальной иерархии, а во имя братского единодушия всей русской земли. Но наряду с этими различиями имеются столь же и даже более существенные сходства. Подобно консервативным романтикам, Аксаков выступал против принципа, согласно которому каждый человек имеет на выборах один голос: ведь это означало бы ограничение свободы «мира», который принимает решения без формальной процедуры и не считает голосов людей глупых или безнравственных. Критика мажоритаризма играла у Аксакова ту же роль, что и в мировоззрении консервативных романтиков, — это была прежде всего критика «социального атомизма», критика механических форм общественной интеграции. Поэтому представляется верным вывод, что мировоззрение Аксакова оставалось, несмотря ни на что, в границах консерватизма; его специфика определялась тем, что это был максимально демократизированный, «народный» консерватизм, который обращался к архаическим слоям сознания, но искал их, по уже приводившемуся выражению Самарина, «в черной избе крестьянина». <…> Специфически аксаковским было также подчеркивание огромной роли, которую играет в сообществе слово, совет как орудие взаимного понимания и средство достижения согласия. Подобный мотив мы находим у Тенниса: язык «как таковой есть живое понимание и по своему содержанию, и по форме»; взаимное понимание (консенсус), общность мыслей и чувств, согласие (Eintracht) — вот основы Gemeinschaft («Община и общество», кн. I, § 9). Подчеркивая роль слова как средства «взаимного понимания», и Аксаков, и Теннис хотели противопоставить его решению спорных вопросов посредством формализованного, писаного права. У Тенниса государственное право — форма коллективной мысли, характерная для Gesellschaft, вытесняющая традицию, обычное и семейное право; Аксаков, отождествив государственное право с правом как таковым, противопоставил право традиции, обычаю и семье как внешнюю правду, которая обращается не к «живому пониманию», но к жестким, абстрактно обобщенным нормам… ».