Аксаков хотел тем самым сказать, что община есть создание не индивидуальной, но коллективной мысли, что она не была «выдумана», но возникла спонтанно, как и любое свободное проявление человеческого духа. Поэтому царящая в общине «разумность» и «сознательность» не имеет ничего общего с осуждавшимся славянофилами западным рационализмом: она выражается в том, что община, в отличие от сообществ, основанных на рационально рассчитанном, эгоистическом интересе, заботится о всех своих членах, не предоставляя их воле судьбы, сдерживает слепую стихийность, а спорные дела решает на общих совещаниях (сходках, вече, Земских соборах), пользуясь не силой, но словом и убеждением, как и пристало существам, наделенным от Бога разумом и сознанием. «Разумность» общины вытекает из ее нравственной природы, т. е. как раз из того, в чем Аксаков отказывал западным обществам, основанным на внешней правде. <…> Особое достоинство общины Аксаков видел в том, что крестьянский «мир» в своих решениях руководствуется не «писаным правом», а исключительно совестью. Характерная для романтиков (вспомним хотя бы «Славянскую литературу» Мицкевича) неприязнь к формализованным кодексам и законам нашла во взглядах Аксакова крайнее выражение: славянофильский мыслитель признавал право только как неизбежное зло, видел в нем внешнюю правду, неприемлемую в подлинной общине. Путь внешней правды, замечает Аксаков, удобен и прост: «...внутренний строй переносится вовне», веления совести кодифицируются, отношения между людьми де-персонализируются, свободные нравственные связи заменяются принуждением. Это соблазнительный путь: дух человеческий склонен к нравственной лени, а право дает человеку возможность механического, формального исполнения своих обязанностей. Нетрудно заметить, что Аксаков, в сущности, поднимает тут проблему отчуждения: внешняя правда есть отчужденная правда, человек становится тем беднее, чем больше он отчуждает сам себя. Но славянофильское понимание отчуждения имеет отчетливую специфику: отчуждение относится здесь не к отдельной личности, а к общине, внутри которой, если это подлинная община, какое-либо отчуждение по определению невозможно. Совесть, чей голос защищал славянофильский мыслитель, была не- индивидуализированной совестью: она целиком принадлежала общине. Противники славянофильства могли бы с успехом обратить против самого же Аксакова его претензии к договорному праву, заявив, что как раз абсолютное отождествление личности с общиной есть прямой путь к «нравственной лени». Сближение антииндивидуализма Аксакова с антииндивидуализмом традиционалистов и крайне консервативных романтиков, не признававших за отдельной личностью каких-либо естественных прав, было бы явно несправедливым по отношению к русскому утописту. Аксаков, подобно Фихте, признавал за личностью очень существенное право: право на отделение, на выход из общины, если ее нравственные воззрения данной личности решительно чужды. Мировоззрение славянофильского мыслителя было своего рода консервативным анархизмом: внутренняя правда у него исключала всякое внешнее принуждение. Идеальная община может, самое большее, исторгнуть из себя несогласную личность, если та не захочет уйти добровольно. <…> Защищаемая им автономия «земли» по отношению к государству не только не способствовала автономии отдельных личностей, но прямо исключала ее. Автор записки «О внутреннем состоянии России» требовал нравственной свободы для «земли», а не для отдельных личностей; действительным субъектом этой свободы были бы самоуправляемые «миры», а не конкретные люди; тем, кто пожелал бы индивидуальной свободы совести, пришлось бы добровольно выбрать судьбу презираемого «изгоя», живущего, в сущности, вне общества.