История философии России —135. Славянофильская социология «Община есть то высшее, то истинное начало, которому уже не предстоит найти нечто себя высшее, а предстоит только преуспевать, очищаться и возвышаться <...>. Община есть союз людей, отказавшихся от своего эгоизма, от личности своей и являющих общее их согласие: это действо любви, высокое действо христианское, более или менее неясно выражающееся в разных (других) своих проявлениях. Община представляет, таким образом, нравственный хор, и, как в хоре не теряется голос, но, подчиняясь общему строю, слышится в согласии всех голосов, так и в общине не теряется личность, но, отказываясь от своей исключительности для согласия общего, она находит себя в высшем, очищенном виде, в согласии равномерно самоотверженных личностей; как в созвучии голосов каждый голос дает свой звук, так и в нравственном созвучии личностей каждая личность слышна, но не одиноко, а согласно, — и предстает высокое явление дружного совокупного бытия разумных существ (сознаний); предстает братство, община — торжество духа человеческого». К. С. Аксаков Определим каким именно идеальным типом общественных связей, с точки зрения К. С. Аксакова (1817–1860), определялась «славянофильская утопия». Концептуализацию идеального устройства общества славянофил развивает в процессе своеобразного социологического анализа капиталистически-индустриальной культуры. Как показывает выдающийся польский историк А. Валицкий (1930–2020) в книге «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019), именно критическая дистанция утопической оптики помогала славянофилам выявлять действительные проблемы и «патологии» обществ эпохи модерна. Приводим выдержки из текста: «Моделью идеальной общественной связи была для Аксакова крестьянская община. Можно смело сказать, что Аксаков был самым горячим, самым некритическим из всех славянофилов приверженцем сельского «мира»; община заслонила для него даже православную веру. Чтение Аксакова наводит на мысль, что истинное христианство возможно лишь там, где существует община, что вне общины нельзя быть христианином. Эта позиция покажется менее странной, если вспомнить, что под общиной Аксаков понимал не только конкретную, исторически сложившуюся русскую крестьянскую общину, но также, и даже прежде всего, общий принцип подлинной братской общности, независимо от ее исторических форм. Предвосхищая результаты дальнейшего анализа, можно сказать, что община у Аксакова — то же самое, что Gemeinschaft в социологии Тенниса: не столько конкретно-историческая, сколько теоретико-структурная категория (хотя Аксаков и не осознавал этого различия). Слово «община» Аксаков использует в самом широком смысле — нередко оно означает не локальное сообщество, но человеческое сообщество в целом. Разумеется, нельзя противопоставлять оба эти значения: ведь русская сельская община была для мыслителя наиболее совершенным воплощением общины как универсальной нормы человеческого общежития. <…> В выведении общинного устройства из патриархального «родового быта», из «уз крови», Аксаков видел умаление роли общины как нравственной общности, отрицание ее общечеловеческого значения; мыслитель, прошедший гегелевскую школу, не мог согласиться с тем, что его общественный идеал относят к «непосредственно-естественной», полуживотной сфере существования, хотел убедить своих оппонентов, что в общине царит «разумность» и «сознательность». Это вело к частым недоразумениям: С. Соловьев пришел даже к выводу, что его оппонент заменяет родовую общину договорной. Аксаков, конечно, резко протестовал против такого истолкования своих взглядов; русская община, отвечал он Соловьеву, — «не контракт, не сделка; это проявление народной мысли, народного духа, проявление живое, а не искусственное»; следовательно, это «община не договорная, а бытовая».