Утверждение Аксакова об аполитичности русского народа некоторые авторы понимали как безразличие к любым «политическим формам», столь характерное для многих утопических социалистов, анархистов и народников. Вовсе нет: славянофильский мыслитель усиленно подчеркивал, что выбор «политической формы» небезразличен, что лучшая форма правления, т. е. «наименьшее зло», — это абсолютная монархия. Любая другая форма — демократическая, аристократическая — допускает большее или меньшее участие народа в государственной власти, а значит, уклонение от пути внутренней правды, искажение духа народа: ведь, став государем, став правительством, народ перестает быть народом. <…> Государство как таковое, поучал Аксаков царя, не цель в себе — оно существует для народа, следовательно, должно знать, чего хочет народ; право на выражение своих взглядов, свобода слова — не политическое право, но неотъемлемое право человека. Старое русское государство полностью уважало это право: государь имел полную свободу действий, зато за землей сохранилась неограниченная свобода слова и мысли. Земские люди не навязывали государству своего мнения, шли на Собор не по собственной охоте, а по призыву царя, считали участие в нем тяжелой обязанностью; государи, обращаясь за советом к народу, видели в этом не вынужденную уступку, а средство сохранения необходимой нравственной связи между государством и землей. На практике случались, правда, отступления от этих принципов, но сами принципы были совершенными, во всяком случае, лучшими из возможных. Лишь в петровское время, утверждал Аксаков, «началось то зло, которое есть зло и нашего времени». <…> Как вел себя в этих условиях настоящий народ — купцы, мещане и прежде всего крестьяне? Настаивая на мнении, высказанном в начале записки, Аксаков доказывал, что преданный народ не бунтовал, сохраняя верность государству: стрелецкие бунты были лишь изолированным проявлением буйства, восстание Пугачева есть, в сущности, свидетельство антиреволюционности русского народа (так!), поскольку было поднято во имя легальной власти Петра III. Но вместе с тем, как бы забывая об успокоительном выводе о невозможности революции в России, Аксаков переходил к предостережениям и зловещим прогнозам. Народ, ставший ныне рабом, завтра может взбунтоваться — вот в чем опасность «петровской системы». Лишение народа внутренней свободы заставит его искать «свободы внешней, политической»; чем дольше будет существовать петровская система, тем страшнее будут революционные волны, которые в конце концов сокрушат Россию, если она перестанет быть собой. <…> [К. С. Аксаков:] «Современное состояние России представляет внутренний разлад, прикрываемый бессовестною ложью <...> И на этом-то внутреннем разладе, как дурная трава, выросла непомерная, бессовестная лесть, уверяющая во всеобщем благоденствии, обращающая почтение к царю в идолопоклонство, воздающая ему, как идолу, божескую честь <...>. При потере взаимной искренности и доверенности все обняла лень, везде обман. Правительство не может, при всей своей неограниченности, добиться правды и честности; без свободы общественного мнения это и невозможно. Все лгут друг другу, видят это, продолжают лгать и неизвестно, до чего дойдут. Всеобщее развращение или ослабление нравственных начал в обществе дошло до огромных размеров. Взяточничество и чиновный организованный грабеж страшны. Это до того вошло, так сказать, в воздух, что у нас не только те воры, кто бесчестные люди, нет, очень часто прекрасные, добрые, даже в своем роде честные люди — тоже воры; исключений немного. Это сделалось уже не личным грехом, а общественным; здесь является безнравственность самого положения общественного, целого внутреннего устройства». Причину такого положения дел Аксаков усматривает в обожествлении государства, в нарушении им свободы слова и совести, нравственной свободы: «Эта система, если б могла успеть, то обратила бы человека в животное, которое повинуется не рассуждая и не по убеждению!» <…>.