Еще драматичнее было «прощание» Аксакова с Грановским. По словам Анненкова, Аксаков приехал к Грановскому ночью, «разбудил его, бросился к нему на шею и, крепко сжимая в своих объятиях, объявил, что приехал к нему исполнить одну из самых горестных и тяжелых обязанностей своих—разорвать с ним связи и в последний раз проститься с ним как с потерянным другом, несмотря на глубокое уважение и любовь, какие он питает к его характеру и личности». Напрасно Грановский убеждал его, что разрывать личные отношения не обязательно — Аксаков «остался непреклонен и уехал от него сильно взволнованный и в слезах». <…> Окончательная кристаллизация аксаковской версии славянофильства приходится на конец сороковых годов. Отдельные, чрезвычайно многочисленные высказывания в славянофильском духе восходят, разумеется, к гораздо более раннему времени — в определенном смысле Аксаков, как говорилось, родился «славянофилом», — но они не складываются в единую концепцию, в конкретное целое. Первые контуры такой концепции появились лишь через несколько лет после полного разрыва Аксакова с гегелевской философией. «Россия, — утверждает Аксаков, — земля совершенно самобытная, вовсе не похожая на европейские государства и страны». От Европы она разнится «с самой первой своей минуты»: в отличие от европейских государств, русское государство основано не завоеванием, но добровольным призванием власти. У истоков европейских государств лежала взаимная вражда, власть явилась там как враждебная сила, как вооруженная дружина, завоевывающая чужой народ; в Россию же власть «явилась, как званый гость, по воле и убеждению народа». Итак, делает вывод Аксаков, «в основании государства западного: насилие, рабство и вражда, в основании государства русского: добровольность, свобода и мир». Это основное различие определило дальнейшие судьбы Запада и России. Модернизируя терминологию Аксакова, можно сказать, что, в отличие от Европы, развитие России вплоть до петровской эпохи носило в принципе бесконфликтный характер, совершалось без революций и классовой борьбы. «Запад, из состояния рабства переходя в состояние бунта, принимает бунт за свободу, хвалится ею и видит рабство в России. Россия же постоянно хранит у себя признанную ею самою власть, хранит ее добровольно, свободно, и поэтому в бунтовщике видит только раба с другой стороны, который также унижается перед новым идолом бунта, как перед старым идолом власти; ибо бунтовать может только раб, а свободный человек не бунтует». Дополнительным фактором, определившим несходство развития России и Западной Европы, было, по Аксакову, различие веры: «Страшно в таком деле говорить свое мнение; но если мы не ошибаемся, то скажем, что по заслугам дался и истинный, дался и ложный путь веры — первый Руси, второй Западу». Искренность Аксакова, его глубокая привязанность к православию не подлежат ни малейшему сомнению; но это не должно заслонять того обстоятельства, что главное различие между Россией и Европой он усматривал не столько в различии веры, сколько в разном происхождении государственности. В этом отношении Аксаков расходился с Киреевским и Хомяковым, в известной степени сближаясь с Погодиным, который отождествлял поиски «идеи», «исторического принципа» данного народа с изучением его начала, а особенно — происхождения его государственной организации. Разница между Аксаковым и «старшими славянофилами» не сводится только к неодинаковому распределению акцентов: в отличие от братьев Киреевских и вслед за Погодиным Аксаков принимал «норманнскую теорию», теорию «призвания власти из-за моря», усиленно подчеркивал чужеземное происхождение русского государства.