«Самым непримиримым, самым истовым славянофилом был, несомненно, Константин Аксаков (1817–1860). Именно он, чтобы сблизиться с народом, надел мужицкий армяк и ермолку, добившись этим того, что народ (по свидетельству Чаадаева) принял его за персиянина; именно он заявил, что «русская история имеет значение Вселенской Исповеди; можно читать ее как жития святых». За бескомпромиссность Аксакова прозвали «Белинским славянофильства», но это определение не слишком ему подходит: Белинский, при всей своей «безумной последовательности», никогда не терял ощущения реальности, Аксаков же был идеалистом-утопистом, готовым во имя «принципа» отрицать очевидные истины. Безудержный идеализм Аксакова не слишком приветствовался даже в его собственном доме, который, наряду с салоном Елагиных, был главным центром московского славянофильства. Иван Аксаков, тоже славянофил, так определял разницу между собой и старшим братом: «Я не могу, подобно Константину, утешаться такими фразами: “Главное — принцип, остальное — случайность"». Отец семьи — Сергей Аксаков, симпатизирующий славянофильству автор «Семейной хроники», — относился к сыну со снисходительным пониманием: «Кажется, остается желать, чтобы он на всю жизнь оставался в своем приятном заблуждении, ибо прозрение невозможно без тяжких и горьких утрат: так пусть его живет да верит Руси совершенству». Это не значит, что утопия Аксакова была лишь случайным созданием индивидуальной фантазии. Построена она из реальных элементов. Упрямое стремление мыслителя-идеалиста создать целостную картину из тех фрагментов действительности, которые он оценивал положительно, стремление, граничившее с ослеплением, исключение всего, что противоречило идеальному образу, сконструированному таким способом, не снижает познавательной ценности его мировоззрения, напротив — увеличивает ее. <…> Аксаковское видение мира было дуалистическим, манихейски раздвоенным на добро и зло: с одной стороны — «свой» мир, мир, в котором можно чувствовать себя «как дома», с другой — чужой мир, внешний и враждебный. Первый мир — это семья, сельская община, своего рода продолжение общины семейной, а также Москва, столица старой, дворянско-крестьянской Руси; второй мир — это прежде всего Петербург, воплощение всяческого зла, которое вторглось с Запада на спокойную русскую землю. По-моему, ошибаются те, кто видит в этом противопоставлении лишь националистическую ксенофобию: высшей ценностью была для Аксакова не «русскость» как таковая, но эмоциональная общность как форма человеческого общежития; критикуя западную цивилизацию, мыслитель исходил из того, что в ней чувствуют себя чужими не только русские, но и коренные европейцы. Путь Аксакова к славянофильству, пусть облегченный и даже в известной степени предопределенный семейной традицией, не был, однако, совершенно простым. Подобно Киреевскому, Аксаков пережил период увлечения немецкой, и притом гегелевской, философией — той самой, что легла в основание западничества. Роль, которую в развитии Киреевского сыграл кружок любомудров, в жизни Аксакова сыграл кружок Станкевича. <…> … у Аксакова и других участников кружка имелась тогда широкая общая платформа: яростное «французоедство» (Franzosenfresserei) Бакунина и Белинского напоминало — во всяком случае, формально — традиционную, восходящую к Шишкову галлофобию семейства Аксаковых, а страстный философский энтузиазм московских гегельянцев, их романтический культ дружбы (с которым Белинский уже тогда боролся, но которого не мог еще до конца преодолеть) гармонировали с настроениями молодого идеалиста. <…>