Ставя перед собой эту цель [сопоставление западников и славянофилов], мы исходили из того, что структурный анализ любой важной общественной идеи требует прежде всего подробного анализа. Предварительные замечания вытекающих из нее принципов мировоззренческой поляризации, а следовательно, значение, смысл любой идеологической структуры можно понять лишь в том случае, если мы понимаем ее, так сказать, «негативные системы соотнесения». Эта предпосылка и вытекающая из нее методологическая установка приобретают особое значение, если речь идет об эпохах великих мировоззренческих споров, эпохах, которым было присуще сознание совершающегося перелома или кризиса. Классическим примером может служить великая мировоззренческая дискуссия, которая велась в Европе со времен Великой французской революции вплоть до «Весны народов» 1848 года и в которой приняли участие также русские славянофилы. Карл Мангейм не случайно определял консервативную утопию как «контр-утопию» по отношению к либеральной утопии, а эту последнюю, в свою очередь, характеризовал путем ее сопоставления с консервативной утопией. <…> В идейном развитии ведущих западников сороковых годов — Белинского и Герцена, Грановского и Кавелина — решающую роль сыграла гегелевская философия. Седьмая глава — о конфронтации славянофильства с гегельянством (в котором славянофильские мыслители усматривали последнее слово «западного рационализма») — является, таким образом, введением в спор славянофилов с западниками и позволяет показать, какое место занимал этот спор на фоне гремевших тогда по всей Европе немецких споров о Гегеле. <…> В части IV и последней — «Дезинтеграция славянофильства. Его продолжатели и воздействие его идей» — рассматривается процесс изменений славянофильства, а также включения отдельных частей славянофильского учения в иные структурные образования. Мы стремились показать, как совершалась — в изменившихся исторических условиях—«дез-утопизация» славянофильства; каким образом и почему это повлекло за собой дезинтеграцию славянофильства как целостного мировоззрения, перерастание его в панславизм или же сведение к идеологическому обоснованию специфического варианта помещичьего пути капиталистического развития. В обоих случаях целостная картина мира — антикапиталистическая утопия, насыщенная социологическим содержанием, но трансцендентная по отношению к непосредственным, эгоистическим классовым интересам, — уступала место общественно-политической идеологии, стремящейся к реализации частичных и ограниченных целей и все более подчиняющей мировоззренческую мотивацию прагматическим соображениям, которые вытекали из необходимости эффективного действия. Кроме того, в IV части представлен широкий спектр идеологий второй половины XIX века, которые так или иначе обращались к различным аспектам славянофильского учения и в той или иной степени усваивали его отдельные части. (Все они, понятно, интересовали нас лишь в связи со славянофильством; отсюда известная — сознательно избранная — односторонность подхода, особенно ощутимая там, где речь идет о Достоевском и В. Соловьеве.) Нам было важно, во-первых, взглянуть на славянофильство под разными углами зрения, показать ex post [задним числом] его многоаспектность, многообразие содержащихся в нем потенциальных влияний. Во-вторых, мы хотели показать, что славянофильство составляет «систему соотнесения», которая многое объясняет в русской идейной жизни второй половины века и которая необходима для более глубокого понимания целого ряда политических, исторических и философских воззрений, часто враждебных друг другу и взаимоисключающих. Это намерение, как заметит читатель, проявлялось и в предыдущих разделах книги. С такой точки зрения ее общую тему можно сформулировать так: «Славянофильство в русской интеллектуальной истории XIX столетия»… ».