Мы хотели показать [в первой части], каким образом традиционный стародворянский консерватизм превратился в России в консерватизм романтический, как возникли и функционировали в предславянофильской русской мысли характерные антитезы «старой» и «новой» России (Щербатов, Карамзин), России и Европы (Погодин), а также явление европеизации, факт органичного включения русского образованного дворянства в орбиту западноевропейской культуры. Мы — это стоит отметить — не стремились проследить конкретные «влияния» и дать генетические объяснения одних идей через другие. Нашей целью была типологизация, «структурализующая» характеристика дославянофильских течений русской консервативной мысли, позволяющая делать сопоставления, необходимые для понимания и структурализации славянофильского мировоззрения. Мы исходили из того, что сопоставление исследуемой идеологии с идеологиями, более или менее ей родственными, а также включение ее в определенный процесс развития есть необходимое условие обнаружения закономерностей, которые объясняют ее появление и вместе с тем определяют ее структуру и историческую индивидуальность. <…> [Чаадаев] был скорее антагонистом, чем предшественником славянофильства, но, в отличие от либерально-демократических западников сороковых годов, антагонистом в рамках во многом общей, консервативной системы ценностей. Идеи Чаадаева, особенно его философия истории России, сыграли в формировании славянофильской идеологии роль катализатора; их анализ позволяет понять, почему дворянский консервативный романтизм николаевской эпохи не мог в длительной перспективе ужиться с западничеством (даже с западничеством консервативным, с идеализацией европейского прошлого) и почему вместе с тем он должен был принять утопическую форму, в которой идеализированное прошлое резко противопоставлялось критикуемому настоящему. Славянофильство — особенно историософия Ивана Киреевского — было, согласно предлагаемой мною интерпретации, своего рода «ответом Чаадаеву». <…> Наиболее общий результат этого анализа [классиков славянофильства] — утверждение, что в лице славянофильства мы имеем дело уже не с той или иной консервативной общественно-политической идеологией, но с консерватизмом как целостным мировоззрением, как «стилем мышления», — определил в то же время метод интерпретации. Славянофильские исторические, теологические и философские концепции рассматриваются с точки зрения их мировоззренческой, экспрессивной функции, как проекция определенной целостной картины мира, картины, сосредоточенной вокруг проблемы человека и межчеловеческих отношений, личности и общественных связей. В свою очередь, само это мировоззрение интерпретируется как выражение конфликтов, существующих в социальной действительности, как «возведение до уровня сознания» некоего «модуса существования», уже анахроничного и поставленного под серьезную угрозу ходом истории. Приняв во внимание необычайно высокую степень социологического самосознания славянофилов — свойственную, впрочем, всем представителям «консервативного мышления», — мы сочли возможным взглянуть на некоторые высказывания самих славянофилов как на что-то вроде социологического автокомментария к их творчеству, а также попытаться «перевести» славянофильские концепции на язык социологии. Особенно полезными оказались при этом исторические обобщения и понятийные категории, введенные в социологию Ф. Теннисом и М. Вебером — социологами, сознательно выбравшими проблематику великого мировоззренческого спора первой половины XIX века, в который была вовлечена, прямо или косвенно, вся тогдашняя немецкая философия и который, несколько упрощая, можно было бы назвать спором о капитализме. <…>