Характерной чертой творчества Гессена был постоянный диалог с марксизмом, вызванный как его искренним увлечением марксистскими идеями, так и тем огромным, поистине небывалым значением этих идей в истории России. Гессен трактовал марксизм как неотъемлемую часть традиции европейской и российской мысли и никогда не питал иллюзий о том, что их можно игнорировать. Напротив, он хотел, в соответствии со своим любимым принципом "снятия" (Aufhebung), преодолеть его в позитивном смысле, не только познав его, но и признав за ним его частичную истинность. Несомненно, он мог понять марксизм куда лучше огромного большинства марксистов. На агрессивность вуль гаризованного, политизированного и огрубленного марксизма он не отвечал резкостями, он напоминал людям о совершенно забытых гуманистических аспектах марксизма, предлагая свою собственную интерпретацию значения и актуальности марксистского наследия. Несомненно, он мог учиться у марксизма и использовать то, чему научился, в своих собственных теориях. Так, например, на его теорию права как опосредование двух планов человеческого существования — социального и духовного — известным образом повлияла марксистская концепция права как связующего звена между экономическим базисом и идеологической надстройкой. Важно, почти символично, что в конце жизни он глубоко заинтересовался заново открытой, пожалуй, повторно открытой концепцией отчуждения. Он считал, что это понятие связывает марксизм с великой традицией философского идеализма, традицией, которая, как он считал, имела глубокую религиозную основу. Он был счастлив обнаружить, что идея будущей дезалиенации культуры подтверждает его собственную интерпретацию конечной цели марксизма, когда бесклассовое общество будущего освободит культуру от ее унизительной зависимости от материальных интересов и превратит культурные ценности в самоцель, возвращая им таким образом их подлинную сущность. <…> В течение длительного времени он — подобно другим либералам-западникам — считал русский народ лишенным элементарной правовой культуры и, что еще хуже, считающим это добродетелью. Особенно критически он относился к российской интеллигенции, идеализировавшей такое состояние и потворствовавшей разным видам правового нигилизма. Со временем, однако, он сам склонился к мнению, что это российское неприятие права действительно — по крайней мере, иногда — происходит из своего рода добродетели, чего-то вроде нравственного максимализма, столь превозносимого (и не без основания) российскими мыслителями как левого толка (как Герцен), так и правыми (славянофилы). Гессен аргументировал следующим образом: русские "правовые нигилисты" страдали односторонностью, но не были совершенно не правы. Они видели только одну сторону права — право как функцию социального плана бытия человека; они заблуждались, отрицая высший аспект права, но были правы, отвергая юридическое идолопоклонство, указывая, что социальная сторона права имеет некоторые весьма непривлекательные черты. В их отношении к праву, как правило, было нечто верное и значительное. <…> … значение правовой философии Гессена может быть точно выражено словами: оправдание права. Право имеет и иной облик, сторону, обращенную в область объективных всеобщих ценностей, оно обеспечивает необходимую связь социального уровня жизни человека со всеми его антагонизмами и жестокостью, с высшей духовной сферой; право не может заменить культурных и нравственных ценностей, но без него нельзя обойтись при создании необходимых условий для их торжества. Право охраняет ту непроницаемость личности, которая является основой высших форм ее самореализации. Не следует смешивать права с Благом или отождествлять его со всем, что служит благим целям. Однако именно право дает современному человеку подлинный якорь спасения, указывая, как избежать искушений тоталитаризма, в какой бы форме они ни проявлялись: не только в форме демонического культа силы, но и в форме доброжелательной опеки, тоталитарная природа которой так безжалостно обнажена в "Легенде о великом инквизиторе"… ».