История философии России — 127. Место Гессена в русской философии права «Враждебное отношение Гессена к релятивизму не имело ничего общего с догматической нетерпимостью и односторонностью. Напротив, оно сочеталось с сознательным стремлением к взаимопониманию и примирению. Это и было желанной целью диалектики: примирение различных точек зрения путем их трансцендирования, то есть преодолевая односторонность каждой из них и в то же время открывая те элементы истины, которые каждая из них содержит. Он использовал этот метод не только для того, чтобы примирить либерализм с социализмом; еще поразительнее была его способность соединять искреннюю приверженность к правопорядку с обнаружением и признанием значимых элементов истины во всей традиции русского правового нигилизма. Это было частью его нравственного стремления соединения с Россией… » А. Валицкий Осмысление места С. И. Гессена (1887–1950) в философско-правовой традиции, инициированной русским либерализмом, помогает прояснить саму тенденцию ее развития. Как стремится показать А. Валицкий (1930–2020), Гессен был не только последним звеном данной традиции в хронологическом смысле, но и ее последней фазой в смысле логическом. Разумеется, это не означает, что концепция Гессена принципиально превосходит все прочие концепции, которые мы рассмотрели в цикле очерков по русской философии права – концепции Чичерина, Соловьева, Петражицкого, Новгородцева и Кистяковского. Скорее, речь идет о том, что Гессену, по мнению Валицкого, удалось воспринять основные интеллектуальные импульсы, идущие от упомянутых мыслителей, и интегрировать их наработки в собственную теорию. Не случайно, что последний параграф седьмой главы «Философии права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012) под названием «Сергей Гессен: послереволюционный синтез» Валицкий делает заключением ко всей книге. Приводим выдержки из текста: «Предпринятая Гессеном попытка примирения либерализма с социализмом стала последним звеном в развитии российского либерализма не только в хронологической цепи событий; это была также последняя фаза во внутренней логике его развития. Все теоретики права российского либерализма, признавая частичную правоту классического чичеринского либерализма, восприняли принципы нового, демократического либерализма и старались как можно больше почерпнуть из принципов социал-демократии, социал-демократического "ревизионизма" и "профессорского социализма". Петражицкий, Новгородцев и Кистяковский составляют в этом аспекте промежуточную стадию между Чичериным и Гессеном. Новгородцев занимает особое место, напоминая Гессена в своей критике милленаризма и своим интересом к синдикалистской концепции социального права. За исключением Петражицкого, все они находились под влиянием соловьевской идеи права на достойное существование; некоторые, как Гессен — особенно Е. Трубецкой и в меньшей степени Новгородцев, — находились также под влиянием религиозной философии Соловьева, хотя — снова подобно Гессену — отвергали его утопическое учение о теократии. Гессен вполне сознавал это и гордился этой замечательной преемственностью. Он целиком разделял и гордость своего отца за издававшееся им "Право" и любил припоминать свои собственные публикации в этой газете. Гессен часто обращался к работам российских правоведов-либералов, не только упоминавшихся выше, но и менее известных, таких как его отец, дядя В. М. Гессен, И. Покровский, Н. Алексеев и другие. Иными словами, он остро ощущал, что российский либерализм, хотя и недолго участвовавший в активной политической жизни, создал собственную традицию философии права. Он считал себя самого принадлежащим этой традиции и делал все возможное, чтобы философски обогатить ее и преодолеть ее ограниченность.