Концепция автономного интуитивного права Петражицкого неприемлема, поскольку апелляция к авторитету является основополагающим элементом права, неотделимым от его сущности, в отличие от сущности культурной и нравственной жизни, основывающейся на обращении к ценностям. По Гессену, то же самое справедливо в отношении естественного права; право, которое непосредственно взывает к "божественной воле", "разуму" или "естественному чувству справедливости", вместо того чтобы опираться на определенный социально признанный авторитет, строго говоря, не может называться правом. Важно отличать официально обязывающее, организованное право от права, которое еще не оформлено, еще не организовано, которое существует еще только как постулат. Но даже это последнее, если только оно действительно достойно называться правом, должно выводиться из авторитета "нормативных фактов" исторического происхождения. <…> По Гессену, необходимым атрибутом права является посредничество между социальными группами и супрасоциальной областью абсолютно значимых ценностей — ценностей, которые не могут быть реализованы средствами права, но которые все же "просвечивают" сквозь него и оправдывают его существование. Конечно, этот атрибут не может существовать в законах преступных организаций. Гетерономная природа права, как и его "интеллектуальный" характер, представляет, по мнению Гессена, главное отличие права от нравственности, но, однако, не резкое их противопоставление. Гессен признавал, что право может быть более или менее точным, более или менее "интеллектуализированным", а социальный авторитет, на которое оно опирается, лучше или хуже организованным или даже не организованным вообще. Из этого следовало, что существует много различных степеней права, много посредствующих звеньев между чистой нравственностью и чистым правом. <…> Гессен указал на определенное сходство своей концепции и теории, представленной Бергсоном в "Les Deux Sources de la morale et de la religion" ["Два источника морали и религии"]. Однако это сходство ограничивается противопоставлением моральности открытой, основанной на творческой интуиции и активной любви и моральности закрытой, или социальной, сформулированной в готовых, устойчивых интеллектуализированных нормах. В концепции Бергсона право как таковое не имело собственного места; по сути, он уравнивал его с социальной моралью и игнорировал его супрасоциальный аспект. К тому же Бергсону, по мнению Гессена, не удалась попытка разграничения двух уровней супрасоциальной, духовной жизни: уровня духовно-культурных ценностей и уровня благодати. Эти два плана человеческого бытия имеют нравственные эквиваленты в морали Эроса, происходящей от любви к ценностям, и морали Caritas, основанной на деятельной любви к ближнему. <…> Интерпретируя теорию Петражицкого в ее собственных категориях, Гессен отмечал, что "русско-польский ученый" не подкреплял свои выводы убедительными аргументами. По его мнению, право — это симптом недостаточной адаптации и средство к адаптации более совершенной; это верно, но из этого не следует, что состояние идеальной адаптации, в котором можно будет совершенно отказаться от правового давления, когда-либо может быть достигнуто. Напротив, если мы не признаем конечности истории, то мы должны признать постоянную необходимость приспосабливаемости людей к меняющимся условиям и тем самым постоянную потребность в праве. Петражицкий совершенно справедливо указывал, что многие законы сделались внутренними, и поэтому их можно выделить за пределы правовых кодексов; однако он не вполне осознавал, что растущая сложность и одухотворенность социальной жизни потребуют расширения правовой регуляции на области, которые ранее находились за пределами законодательства. В соответствии с "правовой политикой" Петражицкого, право станет более тонко организованным, более растяжимым, проникнутым высшими, супрасоциальными ценностями. Однако это не означает, что право когда-либо отомрет. <…>