… все виды позитивной свободы, охраняемые правом, в сущности, являются различными формами позитивной помощи, что доказывает, что различие между негативными и позитивными обязанностями не так резко, как некогда считали представители классического либерализма. Несмотря на это, признает Гессен, в теории Чичерина был существенный элемент истины. В отличие от нравственности, позитивная свобода в понимании права не требует, чтобы самореализация была обязательной, и не дает личностям позитивных побудителей для развития их возможностей. Она основывается только на устранении экономических и социальных препятствий, которые не позволяют определенным группам людей в полной мере развить свои возможности — при условии, что они действительно стремятся их развивать. У Соловьева Гессен заимствовал концепцию права как минимума нравственности, но иначе истолковал ее. Под минимумом нравственности он не подразумевал ограниченность сферы права; напротив, границы права шире, поскольку многие права, такие как правила дорожного движения или различные административные предписания, нравственно индифферентны. Определение Соловьева верно, если минимум понимать не в узких пределах, а в меньшей напряженности (интенсивности). Нравственный долг по своей природе максималистичен, всегда требует величайших усилий, самоотвержения и героизма; напротив, правовой долг имеет спокойный и разумный характер, он не требует сверхъестественных усилий и поэтому действительно "минимализирован" по своей напряженности. В отличие от нравственности, право не вдохновляет людей на любовь к ценностям (Эрос), оно удовлетворяется хладнокровным уважением их. Нравственные ценности влияют на человека как призыв к творчеству, а в праве творчество сводится на деле к простому "обладанию". Нравственность принадлежит к области духовной культуры, в то время как сущность права заключается в особом "умалении" или минимализации духовных ценностей. <…> Заключительный вывод из этого анализа таков: атрибутивный характер права, раскрытый Петражицким, Гессен толкует как следствие интеллектуальной природы права — факта, что правовые обязанности как бы пропущены сквозь призму теоретического, концептуального знания. Только рационализированные, логически определенные и схематизированные обязанности могут быть атрибутивными, то есть определенными не как единичные творческие акты, но как нечто, чем следует обладать, что может быть требуемо от других лиц как должное. <…> Чтобы понять право, утверждал Гессен, необходимо выйти за пределы чисто дескриптивной феноменологии права. Философ права должен ответить на вопрос о призвании права и предложить таким образом философское обоснование права. Это требует уяснения места права в отношении к двум планам человеческого бытия, в которых теоретики обычно помещают правовые явления: план социального бытия и второй — духовно-культурной жизни. Иными словами, философия права должна ответить на вопрос: является ли право лишь механизмом социальной адаптации, или его можно определять значительно шире — как элемент области Объективного Духа, в гегелевском смысле этого термина. Для Гессена было очевидно, что план социального бытия не может происходить из биологического существования и сводиться исключительно к нему. Но Гессену было важно доказать, что высший план — духовно-культурной жизни — автономен и не может быть сведен к социальному бытию человека. <…> По мнению самого Гессена, есть существенная разница между социальным и духовно-культурным планами бытия человека. Социальное бытие создает не историю, а лишь традицию как простое наследование, влияющее на людей, постоянно возрождаемое, но неспособное трансцендировать себя. Социальная группа оказывает давление на своих членов, в то время как культурные и нравственные ценности, образуя духовную общность, воздействуют на людей силой эротического (в платоновском значении слова) влечения; их необходимость не есть Müssen (обязательное долженствование), она имеет характер Sollen, т.е. долженствования, совершенно отличного как от природного детерминизма, так и принуждения со стороны власти. <…>