Во-вторых, первые послевоенные годы характеризовались всеобщим убеждением, что военный союз между странами западной демократии и Советским Союзом, в случае если будет предпринято достаточно усилий для его сохранения, создаст условия для конвергенции обеих систем. Такую надежду питал и Гессен, и заключительные страницы его статьи были попыткой обосновать такие оптимистические выводы. Мы можем считать, что он принимал желаемое за действительное, но следует помнить, что это воззрение поддерживалось и вдохновлялось Комитетом теоретических основ по правам человека ЮНЕСКО. В "Меморандуме" и "Анкете" ЮНЕСКО, касающихся теоретических основ прав человека, документе, прилагавшимся к приглашению Гессена для участия в проекте, была выражена совершенно определенная идея согласования западной концепции прав человека с советской точкой зрения на проблему. Было даже выдвинуто предположение, что с этой целью следует использовать марксистскую диалектику: "Одной из главных задач, непосредственно стоящих перед нами, является установление некоего общего критерия предполагаемого развития обеих тенденций, или — говоря в категориях марксистской диалектики — соединение двух противоположностей в высшем синтезе". В-третьих, подобные надежды были в то время широко распространены среди русских эмигрантов, большая часть которых чувствовала гордость и радость за героический вклад России в победу над нацизмом. Бывший меньшевистский лидер Ф. Дан вспоминал в связи с этим идею Герцена, что Запад и Россия должны достичь одной и той же цели, хотя и продвигаясь к ней с противоположных сторон: Запад стремится "через свободу к социализму", а путь России ведет "через социализм к свободе". Николай Бердяев, наиболее влиятельный русский философ в эмиграции, подчеркивал трагическую исключительность судьбы России, но в своих воззрениях на будущность России склонялся к оптимизму. Таким образом, Гессен не был одинок. Наконец, Гессен отдавал себе отчет в том, что послевоенная Польша стала чем-то вроде советского протектората и что ее будущее связано в той или иной степени с советским коммунизмом. Осознание этого поставило его перед новым жизненно важным вопросом: как вести себя в этих условиях, как определить свое место в новой реальности? Для либерально-демократической интеллигенции это было очень трудной проблемой. В отличие от коммунистов, которых в Польше было очень мало, эти интеллигенты не могли солидаризироваться с новым польским государством, но, в отличие от "непреклонных" антикоммунистов, они не могли так же просто отвергнуть его. Это не было похоже на времена фашистской оккупации, которая побудила всех и каждого к активному сопротивлению, вне какой-либо нравственной дилеммы, поскольку оккупант был неспособен к установлению какого бы то ни было идеологического влияния, не говоря уже о внутреннем идеологическом давлении. Приход в Польшу коммунизма был явлением совершенно иного рода. Даже если считать его крушением, то эту катастрофу следовало воспринимать всерьез, как неизбежный приговор истории, начало нового мира, который невозможно было просто победить; даже если этот новый мир явился как зло, это зло можно было рассматривать как цену прогресса или кару за многочисленные беды до-коммунистического общественно-политического строя. Такая позиция была характерна для Гессена и многих его круга. Поэтому понятно, что он не думал об активном сопротивлении новым властям; он предпочел влиять на них, что, естественно, предполагало сосредоточение на положительной стороне, преуменьшении либо умалчивании разногласий и попытки открытия общих ценностей. Сознательный выбор такой стратегии объяснял новый акцент в интерпретации Гессеном марксизма, — его попытки противопоставления марксизма тоталитарным идеологиям, подчеркивание индивидуализма Маркса (идеи полного освобождения человека как личности) и его универсализма, особенно марксистского взгляда на то, что в коммунизме моральные и культурные ценности станут поистине автономными и универсальными. Эта стратегия объясняет также некоторые пассажи в отношении Сталина в статье Гессена по правам человека».