История философии России — 124. Гессен и сталинская Конституция «Сознавая противоречия между сталинской конституцией и действительностью, он все же думал, что такие же противоречия, хотя обычно и меньшего масштаба, случались до этого в истории не раз и что даже лицемерное уважение права значит для будущего больше, чем идеалистическая борьба с правом. Он подчеркивал слова Сталина о гарантии права; поскольку это было, по его мнению, историческое достижение государственного абсолютизма, представляется обоснованным вывод, что Гессен хотел видеть в Сталине просвещенного деспота. В конце своей статьи он выражал надежду на "возрастающее осуществление прав человека в Советском Союзе", показывая таким образом, что в тот момент он видел эти права лишь провозглашенными, а не воплощенными на практике» А. Валицкий Один из наиболее противоречивых и дискуссионных моментов статьи С. И. Гессена (1887–1950) для специального сборника ЮНЕСКО «Права человека. Комментарии и интерпретации» – это несколько страниц, посвященных сталинской Конституции 1936 года. Современного читателя может поразить отсутствие каких-либо указаний на огромные противоречия между текстом документа и реальной правовой политикой Советского Союза. Остановимся на этом эпизоде подробнее и представим его интерпретацию, предложенную Валицким (1930–2020), в рамках которой польский историк выделяет четыре основных причины гессеновского подхода. Обратимся к седьмой главе работы А. Валицкого «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012) под названием «Сергей Гессен: послереволюционный синтез». Приводим выдержки из текста: «Конституция, — говорится там, — дала советским гражданам все возможные права и позитивной, и негативной свободы, такие, как свобода слова и печати, свобода собраний, неприкосновенность личности, жилища и переписки и т.д. и т.д. Конституция особенно подчеркивает свободу сбережений и свободу потребления. Словом, она создавала "атмосферу безопасности". После ее обнародования Сталин провозгласил: "Теперь более чем когда-либо нам необходима гарантия права". Эти слова цитировались в статье Гессена без всякого упоминания о том царстве террора, который незамедлительно наступил после принятия конституции. Была ли это наивность или лицемерие? Ни то, ни другое. О лицемерии не было и речи, но в Гессене был элемент наивности, коренившийся в его доброте, в его страстном желании отрицать ненависть, видеть во всем лучшие стороны, находить везде признаки неуклонного торжества добра. Но наивность не закрыла ему глаза на факты, не обеспечила его внутреннего покоя упорным неприятием жестокой реальности. Зияющее противоречие между словом и делом, правом и реальностью было одной из главных его забот. <…> Чтобы понять отношение Гессена к Сталину и Советской России, необходимо, я думаю, осознать различные аспекты, различные измерения этой проблемы. Во-первых, в глазах Гессена Сталин представал как великий победитель безудержного правового нигилизма. Гессен был достаточно великодушен, чтобы называть утопический коммунизм "изумляющим выражением надежды". Несмотря на это, однако, несомненно, что революционный утопизм и особенно свойственная ему идея отмирания права были в глазах Гессена величайшей опасностью для культуры, вернейшим путем к варварству. Сознавая противоречия между сталинской конституцией и действительностью, он все же думал, что такие же противоречия, хотя обычно и меньшего масштаба, случались до этого в истории не раз и что даже лицемерное уважение права значит для будущего больше, чем идеалистическая борьба с правом. Он подчеркивал слова Сталина о гарантии права; поскольку это было, по его мнению, историческое достижение государственного абсолютизма, представляется обоснованным вывод, что Гессен хотел видеть в Сталине просвещенного деспота. <…>