Он отличал этический принцип от этической системы и утверждал, что первый, так, как он сформулирован в кантовском "категорическом императиве", безусловен и неизменен, а этическая система — это также продукт человеческой истории. Таким образом, связь между этическим принципом и этической системой подобна связи между трансцендентальными формами мышления и эмпирическими науками. Этика должна основываться на высшем этическом принципе, но она не может выводиться из нее, поскольку "этическая система, подобно науке, творится всем человечеством в его историческом развитии". Чтобы избежать уступок в пользу исторического релятивизма, Кистяковский прибавлял, что творение истории не имеет ничего общего с бессознательным, спонтанным эволюционным процессом, детерминированным различными слепыми природными силами или квазиприродной социальной эволюцией. <…> … подчеркивание абсолютных этических стандартов и индивидуальной ответственности сочеталось с решительным отрицанием того равнодушия и пренебрежения к социальным и политическим институтам, которые отличали Льва Толстого и иных этических анархистов. Личного самосовершенствования, подчеркивал Кистяковский, недостаточно. Этическая система — это продукт конкретной культуры; она должна быть основана и поддерживаться сложной структурой экономической жизни, системой образования, медицинских учреждений и т.д. Она невообразима без абсолютных этических принципов, но ее социальное и культурное существование немыслимо вне права и государства. <…> … статья Кистяковского "Проблема и задача социально-научного познания" (1912) не просто защищала научную философию. Она стала призывом к освобождению социальных наук от тирании социальной философии, к их возвращению на путь чисто научного познания — тот самый путь, который давно был выбран науками естественными. Иными словами, социальная философия определялась как донаучная стадия в познании общества и сравнивалась в этом отношении с анахроничной философией природы. Размышления над кризисом позитивизма позволили ему заметить опасность некоторых форм борьбы с позитивизмом, которые подрывали доверие к науке. Были отмечены различия между естественными и общественными науками, связанные с наличием в последних нормативного элемента, но в статье особенно выделялись общие для всех наук особенности, защита духа научности против культурного упадка, проявляющегося в отказе от поисков объективной истины и разных формах бунта против разума. <…> В качестве средства против всех этих опасностей [иррационализма, фидеизма, релятивизма] он предлагал свою концепцию трех основных категорий в общественных науках: общность, необходимость и долженствование. Выделяя первые две категории, он предпочел ту точку зрения, что общественные науки, подобно естественным, имеют номотетичный характер; таким образом он отказался от идиографизма баденской школы. Категория долженствования позволяла ему оставаться верным неокантианской критике позитивизма».