… мы не должны забывать, что, как неокантианец, он не представлял себе фактов и отношений между фактами как нечто данное, готовое, не зависящее от человеческого сознания. Напротив, причинность была для него одной из основополагающих категорий, или чистых понятий разума, чем-то вкладываемым в опыт, а не находимым в нем. Категория причинной необходимости, объяснял он, находится в нас, а не вне нас; она является призмой, через которую мы воспринимаем вещи, или, точнее, она есть средство созидательной активности познающего субъекта. Кистяковский подчеркивал, что познающий субъект кантианства — это трансцендентальный субъект, сознание вообще, а не познающий субъект в эмпирическом, психологическом смысле. Он разделял мнение Канта о том, что единство трансцендентального сознания требует упорядочения эмпирических данных, согласно всеобще значимым и необходимым законам. Из этого следовало, что необходимость не следует искать в мире эмпирических явлений… <…> В общественных науках, утверждал Кистяковский, не требуется отказываться от идеи справедливости во имя объективного исследования необходимых процессов; напротив, с точки зрения социолога, категория причинной необходимости и категория справедливости дополняют друг друга как два различных способа преобразования хаотического мира эмпирических явлений в упорядоченный универсум науки. Обе категории вводятся в мир явлений, а не обнаруживаются в нем. Однако упорядочение эмпирических данных с помощью категорий не имеет ничего общего с субъективизмом; в противном случае естественные науки, в которых отсутствует категория справедливости, были бы такими же "субъективными", как и социальные науки, в которых эта категория играет значительную роль. Категории понимания объективны в смысле неотъемлемости и общеобязательности (Allgemeingultigkeit), и с этой точки зрения "справедливость" не менее объективна, чем "необходимость". <…> … своеобразное соединение каузализма ("необходимость") и нормативизма ("справедливость") оказалось весьма многообещающим для науки о праве. Кистяковский рассматривал право как конечный продукт общественных процессов и как идеальное соединение формы необходимости, смоделированной по законам природы, с нормативным содержанием. Следовательно, он придавал особое значение науке права, часто прибегая к ней, доказывая потребность применения как причинного, так и нормативного подхода к общественным наукам. <…> Оба течения ["научный идеализм" и "религиозно-метафизический идеализм"] имели общее происхождение: и то и другое исходили из признания независимости этики, им было свойственно вновь обретенное осознание того, что "должное" независимо от "сущего". Оба отвергали натуралистскую социологию и марксизм, противопоставляя им воззрение на долженствование как не подлежащее необходимости и не происходящее из нее. Однако, исходя их этой точки зрения, большинство мыслителей неоидеализма приходили к заключению, что разрешение этических проблем зависит от метафизики, которая, в свою очередь, должна опираться на религиозную веру. Кистяковский резко расходился с такой позицией, он стремился продвигать здравое доверие к науке. Он хотел, чтобы русские неоидеалисты осознали научный характер и огромное научное значение своих задач. Сущность этической проблемы лежит за пределами естественных наук, но в границах научного знания. <…>