Книга Острогорского о демократии и политических партиях в Англии и США служила той же самой цели. Большим достоинством этой новаторской книги, написанной русским либералом еврейского происхождения, был показ темной стороны действия электоральной демократии. Согласно Сеймуру Липсету, Острогорский был первым исследователем политики, убедительно показавшим, что "партийные организации являются не демократическим выражением воли народа, но могущественным инструментом господства над электоратом, навязывания обществу функционеров, мнений и политики. Как он утверждал (а Михельс позднее подтвердил это), партийные функционеры имеют собственные интересы и используют свой контроль над партийным аппаратом для их продвижения". Новгородцев был полностью согласен с мнением Острогорского, что воля народа, на которой якобы основана политическая демократия, по большей части является продуктом манипуляции, но, констатируя это, он умышленно шел против основного течения либеральной мысли. Русские либералы этого основного течения не были довольны открытиями Острогорского и использовали свое влияние, чтобы предотвратить публикацию его книги в России. Как пишет Макс Лазерсон, "они не хотели разжигать критику западной демократии и англо-американского государственного устройства в период, когда старый самодержавный строй в России был подвергнут осуждению мировым общественным мнением, а страна была на грани установления западного типа правления, основанного на широком парламентском представительстве". Новгородцев, однако, считал иначе. Для него пессимистическое воззрение Острогорского на политическую демократию было полезным напоминанием, что сердцевиной либерализма являются и должны быть права человека, а не участие в политической власти. Показав, что волю народа нельзя трактовать всерьез как прочное основание политического порядка, Новгородцев переходит к философской критике доктрины народного суверенитета. Нет ничего неизбежного, пишет он, в отождествлении воли народа с волей большинства. Напротив, сам ход истории показал, что везде обращению к принципу большинства предшествовало убеждение, что только единогласные решения имеют основание считаться подлинным гласом народа, vox populi, vox dei Точно так же нет ничего неизбежного в том, чтобы считать этот "глас народа" высшим судом справедливости. Напротив, один человек может быть морально прав, а коллектив абсолютно не прав, принуждение одного всеми так же несправедливо, как и порабощение всех одним. В сущности, единственное последовательное оправдание народного суверенитета было представлено Бентамом, который просто определил благо как пользу большинства и тем самым полностью устранил всяческие призывы к объективной справедливости. Таким образом, принцип народного суверенитета был спасен ценой утраты его нравственного значения. С этого времени его можно было защищать с утилитарных позиций, но не во имя высшей справедливости».