Свой взгляд на природу этого кризиса он развивал в анализе двух понятий, которые легли в основу концепции современного правового государства: народного суверенитета и прав человека. Он разделял ту точку зрения (предложенную среди прочих и Еллинеком), что эти две концепции, по сути, несовместимы и взаимно исключают друг друга: абсолютная суверенность народной воли не допускает неотчуждаемых прав личности, а последовательно понимаемая доктрина прав человека не может допустить никакой неограниченной суверенной воли, будь то воля монарха или коллективная воля демократического большинства. Но особой чертой классического правового мировоззрения были как раз игнорирование этого факта и трактовка демократии (принципа народного суверенитета) и либерального индивидуализма (теории прав человека) как двух частей одной антиабсолютистской и антифеодальной программы. Такое отношение, выраженное во французской "Декларации прав человека и гражданина", было исторически оправданно, поскольку эти две концепции были реальными союзниками в борьбе против старого режима в политике и феодализма в социальных отношениях. Однако в теоретическом плане они противоречили друг другу, и с течением времени это противоречие становилось все более очевидным. В соответствии с этой основной идеей книга Новгородцева разделена на две части, посвященные двум важнейшим частям правосознания: концепции правового государства, выводящего свою легитимность из воли народа, и теории прав человека, выражающей мировоззрение либерального индивидуализма. <…> Полное изменение доктрины Руссо было достигнуто соединением ее с учением Монтескье. Автор "Духа законов" не верил в непосредственное проявление народной воли, считая, что обыватели обычно либо слишком пассивны, либо слишком активны, чтобы стать законодателями. Он осознавал возможность конфликта между волей народа и правами человека и подчеркивал, что идеал справедливости, на котором он основывал права человека, является вполне объективным, естественным и не зависит ни от признания его населением, ни от воли последнего. На него произвела положительное впечатление британская политическая система, которую сурово осуждал Руссо, а его вклад в наследие Французской революции был на самом деле, и к счастью, более значительным, чем вклад Руссо. В своей дальнейшей эволюции идея народного суверенитета истолковывалась все менее и менее буквально; в результате от нее осталось только что-то вроде регулятивной идеи, символической легитимации политической демократии. Стало очевидно, что общественное мнение обычно пассивно и его необходимо пробуждать, формировать и организовывать. И теоретики, и практики политической демократии понимали, что в этом состоит задача политических партий, что, конечно же, означало полный разрыв с Руссо. Было признано, что политика основана на деятельном истолковании, формировании и направлении воли народа, а не только на выражении этой воли, что решения представительных органов являются результатом борьбы различных сил и недолговечных компромиссов, а не являются отражением неизменной и твердой общей воли. Джон Стюарт Милль заключал, что так называемая воля народа есть даже не воля большинства, а воля тех политиков, которые с успехом выступают как представители большинства. Джеймс Брайс показал, что представительное правительство опирается на пассивное восприятие, а не на активную поддержку, а Моисей Острогорский разоблачил роль "избирательной машины" и политической олигархии в демократической системе. Те, кто пробовал противостоять такой олигархии посредством возвращения элементов прямой демократии, таких как референдумы или внепарламентские законодательные инициативы, не могли в этом преуспеть. Представительная система оказалась хорошо укоренившейся, и внесение в нее некоторых черт архаической демократии не могло изменить ее содержания. <…>