Очевидно, что социализм должен быть самым главным врагом либерализма, понятого таким образом. Но следует добавить, что в области теории права Хайек считал правовой позитивизм особенно пагубным отклонением от либеральных начал, совершенно независимо от большей либо меньшей степени либерализма в политических воззрениях его представителей. Правовой позитивизм маскирует фундаментальное различие частного и публичного права, правил и приказов. Он считает функцией права служение определенным целям, что противоречит самой идее права, поскольку система правил не может быть сведена до целевого построения. В других своих работах Хайек часто упоминает в этой связи имя Иеринга, полностью принимая выводы Канта о "внецелевом" характере правил справедливого поведения и решительно противостоя "утилитаристам от Бентама до Иеринга", которые считают причинность центральным признаком права. В самом деле, примечательно, насколько часто мысль Чичерина сближается с этой идеальной моделью либеральной концепции права. Одно заметное отличие относится к проблеме суверена. Как гегельянец, Чичерин считал государство обладающим неограниченным суверенитетом; как конституционалист, он поддерживал ограничение политической власти. Но он понимал это именно как акт самой политической власти и не мог согласиться с той точкой зрения, что суверенность как таковая ограничена законами, которые не "созданы", но "открыты"; что существуют вечные законы, к которым можно прибегать законным образом для защиты от государства. Чичерин выделял этот тезис в своих работах, исследующих публичное право, таких как его книга о народном представительстве и в лекциях по государственному праву. На первый взгляд это расхождение в вопросе о суверенитете может показаться весьма существенным, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что это не так, поскольку государство, которому Чичерин приписывал неограниченную суверенность, было государством гегелевским, то есть таким государством, сама идея которого подразумевала свободу совести, автономность гражданского общества и неприкосновенность частного права. Как "воплощение нравственной идеи" оно также было защищено от безнравственности; оно должно было реализовать нравственные цели в своей деятельности, но — в отличие от теократии — без нарушения нравственной свободы своих граждан. Все эти добродетели были гарантированы — так сказать — метафизической сущностью государства. <…> В отличие от Т. Грина, который использовал гегельянство для поддержки новой тенденции интервенционизма, Чичерин сосредоточился на доказательстве необходимости сохранения верности государства своей идее, открытой Гегелем, согласно которой государство не должно вмешиваться в экономическую жизнь. В этом отношении он придерживался старых либеральных теорий и опирался на гегельянство как на своего философского союзника. Он поддерживал мысли Гегеля о том, что государство должно уважать "субъективную свободу" и частное право и что гражданское общество составляет автономную сферу, не подлежащую политической регуляции. Эволюция его мысли в этом направлении уводила его порой за пределы гегельянства. По многим позициям он приближался к Канту, отходя от Гегеля. Общая направленность философии Чичерина становилась все более кантовской, он отходил отдуха гегелевского dictum, что "все существующее разумно". <…>