Чичерин же полностью принимал идеал справедливости (и в этом смысле понятие "естественного права"), лишь подчеркивая его отрицательный характер и тщательно отделяя его от положительного нравственного идеала. Его концепция опиралась на то же самое разграничение, которое склонило Канта к разделению его метафизики нравственности на метафизические основания справедливости и метафизические основания добродетели. <…> Несмотря на свой "холодный, уравновешенный ум", Чичерин был настоящим христианином, может быть, большим, нежели Кант, причем его христианство было менее проникнуто легалистским духом, чем рациональный протестантизм. Поэтому вполне возможно, что контраст между холодностью чистой справедливости и теплом христианской любви казался ему острее, а кантовский "категорический императив" представлялся ему слишком легалистским, чтобы соединять нравственность и право. А поэтому он склонялся к тому, чтобы подчеркивать противоположность между ними, рассматривать их отдельно друг от друга, а не искать для них общее основание. Кроме того, он разделял гегелевскую веру в диалектическое развитие духа, и с такой перспективы изначальное единое основание нравственности и права было для него куда менее важно, чем их высшее диалектическое единство, в котором они могут объединиться без взаимного нарушения своих границ».