Публичное право, и особенно его высшее выражение — государственное право, является поэтому особенным сочетанием элементов юридических и нравственных. Чичерин суммировал свое видение этого соотношения в следующих тезисах: 1. Государственное право "установляет" права и обязанности, а нравственный закон налагает обязанности, не наделяя правами. 2. Нравственный закон не имеет принудительной силы. 3. Нравственные обязанности неограниченны и не поддаются точному определению, а требования государства должны иметь ограниченный характер и быть детально определены. 4. Нравственные обязанности охватывают всю сферу человеческой жизни, а государственный закон касается только обязанностей людей как граждан. 5. Нравственность стремится к совершенству, а государственное право занимается и материальными интересами. 6. Нравственность, так же как и право, исторически меняется; однако нравственный идеал вечен и абсолютен, а в государственном праве, которое стремится к осуществлению благосостояния людей в постоянно меняющихся исторических условиях, все должно быть гибким. Следует добавить, что Чичерин придавал особое значение необходимости соблюдения нравственных принципов в международных отношениях. Он осуждал господство чистой силы в политике и аморализм бисмарковской доктрины "разума государства". <…> Возвратимся теперь к сфере частного права, "права подлинного". Мы увидели, что постулат Чичерина об отделении права от нравственности применим только к этой сфере, а не к публичному праву. Однако интерпретация Чичериным этого постулата даже в отношении частного права была, в сущности, намного менее радикальной, чем у правовых позитивистов. В отличие от них, он не отрицал ключевой идеи естественного права — идеи справедливого права, стоящего выше положительного закона. Чичерин отрицал естественное право, понимаемое лишь как определенную систему норм, которая юридически может свести на нет существующее позитивное право, но принимал его как философский идеал, к которому должно стремиться позитивное право, насколько это возможно в существующих исторических условиях. Чичерин подчеркивал, что закон должен защищать свободу человека быть безнравственным, но это вовсе не означало для него стремления к одобрению законов, которые противоречили бы идее справедливости. Он отрицал такие законы, исходя из нравственных соображений. Нравственное негодование отчетливо заметно в его борьбе со всяческими проявлениями правового позитивизма; выведение права из интересов и отождествление силы с правом он считал противоречащим справедливости и видел в этом признаки опасного аморализма в юридическом мышлении. Противоречила ли такая позиция постулату строгого разграничения правовых и нравственных явлений? С позитивистской точки зрения, конечно, да, но с позиции, занимаемой Чичериным, это было не так. В его интерпретации это разграничение не означало санкционирования несправедливых позитивных законов или исключения соображений нравственности из юридического мышления. Скорее, он хотел сказать, что справедливость, то есть нравственный компонент правового сознания, нельзя смешивать с идеалом собственно нравственности — с идеалом любви. <…> Такое различение закона справедливости и закона любви отвечает различению, существующему между правовыми и нравственными обязанностями или между отрицательной добродетелью невиновности и положительной — нравственного усилия. Право — в этой интерпретации — из соображений нравственности не должно стремиться к тому, чтобы сделать людей нравственно добродетельными, так как при этом будет уничтожена свобода, а без свободы нравственность невозможна. Иначе говоря, право должно быть нравственно нейтрально именно для того, чтобы быть нравственным; оно не должно навязывать нравственность, поскольку правовое внедрение нравственности было бы глубоко аморально. <…>