Юридический закон определяет внешние границы свободы, в то время как закон моральный определяет внутренние требования нравственного долга. Правовое определение границ свободы не разрушает автономии индивида, а, напротив, очерчивает определенную сферу, в которой жизнь индивида не подлежит вмешательству государства, в которой он может быть нравственным или аморальным. Напротив, правовое определение моральных обязанностей несовместимо со свободой совести и, следовательно, с нравственностью. Оно противоречит и подлинному праву как таковому, поскольку свобода совести неотделима от самой "идеи" права. <…> Чичерин никогда не сомневался, что нравственность — это вопрос совести, а не какого-либо внешнего предписания. Закон, поддерживаемый силами принуждения, решает, что разрешено, а что запрещено, в то время как нравственность решает, что можно рекомендовать как позитивное и желаемое, но при этом она должна воздерживаться от использования принуждения. Даже организованный моральный нажим Чичерин считал разрушением нравственности, поскольку он несовместим со свободой совести и идеалом любви. Он подчеркивал, что нравственность не должна подражать праву в стремлении силой навязывать свои нормы; она должна осуществлять свои задачи путем примера, а не создания атмосферы принудительного конформизма. <…> … государство — это не сверхиндивидуальное органическое целое: это "союз волей", организм в нравственном смысле слова, складывающийся из свободных личностей, а не просто из органов, форма союза, объединяющего все сферы жизни без разрушения их автономии. Кроме того, Чичерин заявлял, что эта высшая форма человеческого единения содержит также некие принципиально неорганические элементы — прежде всего гражданскую и политическую свободу, которая по самой своей природе является "началом неорганическим". <…> … мы можем заключить, что Чичерин неуклонно выступал за четкое отделение права от нравственности, и в этом отношении он стоял ближе к Канту, чем к Гегелю6. Однако дело не только в этом. Вышеизложенное заключение приложимо лишь к сфере собственно права, то есть права частного. Оно не может относиться к праву публичному, поскольку Чичерин, подобно Гегелю, видел в государстве наивысший, всеобщий этап развития "объективного духа" и, следовательно, не мог считать его чисто юридическим союзом. Как высшая форма объединения, государство должно охватывать и "нравственное начало" жизни человека. <…> Разделение и автономия каждой сферы жизни в государстве было для Чичерина важнейшей гарантией свободы; поэтому он подчеркивал, что само право и гражданское общество как юридический союз должны быть отделены от нравственности и ее институционализации в Церкви. Однако это разделение нельзя сохранить в сфере публичного права, регулирующего отношения между гражданами и государством. Из этого не следовало, что государство — это "абсолютное, конечное и подлинное воплощение и осуществление нравственной идеи". Чичерин не рассматривал эту гегелевскую теорию и, очевидно, не был готов воспринять ее буквально. Его собственное мнение об отношении государства и нравственности носило более умеренный и более христианский характер. Он говорил, что, поскольку государство помимо прочего является организованным принуждением, оно не может претендовать на осуществление высшего нравственного идеала любви. Высочайший нравственный закон — закон любви — абсолютно несовместим с применением силы, а идеал любви бесконечно выше всех достижений государства. Следовательно, государство не должно пытаться использовать принудительные меры для реализации нравственного идеала, который не может воплотиться на земле по причине человеческого несовершенства, и более того — ввиду присущей человеку свободы. С другой стороны, государство не может быть аморально; его принудительная сила должна служить нравственным целям путем создания таких условий, в которых возможна нравственность. Оно не должно вмешиваться в личную нравственную жизнь граждан, но в своей собственной деятельности обязано уважать нравственные принципы.