Вот что я понял за год войны. Люди, которые способы с легкостью убивать, пытать, казнить тысячи ни в чём не виноватых людей, способные обстреливать больницы, электростанции, способные врать и с радостью бежать к самообману — это не мифические фашисты из прошлого, а мои сограждане. Я буквально ходил с ними по одним улицам, пил кофе в одних кафе, может быть, даже встречался взглядом. Думать об этом настолько страшно, что мне даже сейчас трудно принять эту мысль. Я также понимаю, что люди, готовы убивать украинцев только потому, что у них паспорт другого цвета или они говорят на другом языке — эти люди придут убивать и меня, если потребуется. Я, публично осуждающий войну, такой же враг и предатель для многих своих сограждан. У коллективного насилия и насаждаемой государством ненависти нет правил и границ. Сегодня никто не в безопасности. За год я видел много украинцев, со многими из них познакомился и подружился. Я ни разу не встречал от украинцев никакой агрессии или даже недовольства по отношению ко мне. Все без исключения украинцы оказались для меня удивительными людьми, которые вдохновляют. В этот день хочется их обнять. То, что вы пережили — невыразимо, то, как вы боретесь сейчас — это невероятно. То, что Россия сделала с вами, нельзя простить. Я много пытался заниматься какой-то самодельной аналитикой, не похоже, чтобы успешно. Думаю, что это скорее было для меня способом письменной рефлексии. Кроме того, в своей «аналитике» я делал ставку на скорые переговоры, но сейчас стало понятно, что эта война будет тяжелой и долгой. Мне кажется, что это первая на нашей памяти экзистенциальная война — у неё на самом деле нет цели, её невозможно выиграть. Пока жив Путин, война будет продолжаться. Как правильно говорит Юдин, война точно попала в глубокую обиду российского общества, оттолкнулась от неё. Речь про обиду за собственную неустроенность, направленная против коллективного «запада», который якобы в этом виноват. Это довольно страшное для меня понимание — война не кончится, пока её жернова не переломят эту обиду, не выгребут и не высосут её из общества, приведя к краху страны во всех смыслах, к тяжелому похмелью своей ответственности. Тезис о том, что Россия нигде не заканчивается верен не только вперед, но и назад тоже. Теперь я понимаю, что моя родина будет окончательно разрушена. Этот процесс разрушения неочевиден, но неизбежен. В конце февраля я волонтёрил на вокзале. Это выглядело сюрреалистично, пронесу воспоминания через всю жизнь. По громкой связи объявляют: «Поезд с беженцами, 10 платформа. В поезде около 200 человек». После из поезда вытекает людская река: растерянные люди, прижимающие к себе котов, детей, сумки. Люди, которые в панике берут с собой бесполезные вещи: книги, купальники, литровую банку с супом. На вокзале холодно, не могу согреться даже я — а каково людям, которые трое сутки спали стоя в поезде. У женщины хнычет сын, он не хочет бесплатного супа, а хочет в «Макдональдс». Я веду их в «Макдональдс», и пока её сын пытается незаметно воровать мою картошку фри (господи, да есть всю и сколько хочешь), женщина пытается сунуть мне в руку измятые 10 евро — кто-то в Польше подарил. Хочется плакать. Спустя месяц она пишет мне в вотсапе: в лагере беженцев очень плохо, сыну нужно специальные питание, кончились деньги. За этот год я убедился и убеждаюсь, что россияне — не рабы, а заложники. Что российская культура не пропитана империализмом насквозь, а может стать для нас источником сил для восстановления. Верю, что голос россиян должен быть слышен. Я всё больше понимаю важность объединения за рубежом, отстаивания интересов антивоенно настроенных россиян, борьбы за будущее страны, которая стала для нас прошлым. За этот год я стал значительно спокойнее, чем был раньше. Я легче переношу трудности. Но понимаю, что такой эффект стал скорее результатом травмы, а не следствием работы над собой. Я живу словно под анестезией. Спасибо психике, конечно, но хотелось бы откинуть всё это и посмотреть на ужас незашоренными глазами.