Ежедневно на вокзалы Берлина приезжают десятки тысяч беженцев из Украины. Кто-то едет пять суток, через Польшу. Люди приезжают на огромный, пустой и холодный центральный вокзал совершенно уставшие и опустошенные. Сегодня я встречал их там. Чемоданы, дети, женщины с пустыми глазами. Таблички. Множество волонтёров в светоотражающих жилетках. Бабушки в старой одежде, прямо как в Череповце. Из последних сил они доволакивают себя и баулы до центра помощи, становятся в огромные очереди или просто падают по углам без сил. Дети, сидя на холодном полу, гладят рукой собаку и смотрят «Тик-ток», как не в чём ни бывало. Огромный человеческий конвейер, мечущиеся помощники с бумажным скотчем на груди: RU/EN/DE/UKR. Перевожу со всех языков на все, одновременно. Несу с платформы 13 переноску с тяжелым котом. Женщина плачет: «Мы из Харькова. Я видела трупы». Я пытаюсь приободрить её дочь, показывая на неуместные рекламные плакаты: «У нас теперь делают молоко не из коровы, а из овса». Она отвечает: «Я пробовала, дрянь». Я больше не знаю, что сказать. Обычно со мной этого не бывает. Женщина со старым хаски, говорит, что из Николаева. Обращается к собаке и причитает: «Моя доченька». Узнав, что я из России, презрительно отворачивается. Сотни, тысячи. В зоне выдачи еды предательски пахнет борщом. В чате волонтёров пишут: «Странные мужчины предлагают волонтёрам деньги за то, чтобы они предложили ночлег женщинам. Хочется бить по лицу. Хочется плакать. Многие плачут, а у меня просто болит живот. Дети рисуют, сидя за длинными столами — в Берлине обычно за такими столами в шпети сидят и пьют пиво. Мальчик 12 лет показывает мне свою старую собаку. На чистом русском говорит, что собирался за полчаса. После, испугавшись, на украинском сбивчиво говорит, что в его городке под Киевом уже стоят русские солдаты. Его сестра лет 16-ти поправляет: «Оккупанты!». И мальчик начинает по-украински рассказывать, что час ждали на вокзале и не были уверены, что уедут. Пара: женщина из Екатеринбурга и её друг из Харькова. И их помощница-волонтёр из Германии. Едут в Амстердам, у них там никого нет. Женщина говорит: «Я — архитектор, я хочу работать. Амстердам — красивый». Мужчина отводит меня за угол и говорит: «Я — гей. Позвони пожалуйста, может там помогут». Я гуглю: амстердамский шелтер, клуб геев-пловцов. Но ни по одному телефону никто не берет трубку. Чёртовы пловцы, чёртов сюр. Я просто вне пространства и времени, а люди всё прибывают и прибывают. Много цыган, смешанных браков, восточных людей. Помогают всем. Чернокожий мужчина тщательно выбирает куртку, но берет две. Т. берет интервью у мужчины, который чеканит слова: «Я буду работать. Я отправлю деньги на Родину, в армию. Русские бомбят Харьков». Пожилая женщина в углу пять суток везла белую кошку в холщёвой сумке и рассказывает мне: «Твои воины — голодные. Вам не стыдно? Они вламывались в наши дома и просили поесть. Убили соседку». Мне хочется всё это забыть, но я не могу, и у меня просто болит живот. В своём многодневном страдании люди словно запеклись. Они тут, с тобой, но они где-то там, душа волочится с ними по польским и немецким шпалам сюда, где их новый дом. Люди-запеканка, люди-омлет. Они слишком плотные, чтобы говорить и чувствовать. Наш мир трещит по швам, и я слышу этот треск. Люди приезжают на хауптбанхов круглосуточно, сотнями. Вот вы читаете это, а люди едут. Это был один из сильнейших дней в моей жизни. А я ведь 34 года прожил и многое видел. Оказалось, что не так и много — не так, как они.