В последнее время много дел, ковид этот еще — так что обычно сижу дома. Вчера вышел вот в постомат забрать посылку (он у нас буквально за домом). 30 метров прошел туда-обратно: прохладно, пахнет сырой травой, известкой немного, остывающей осенней землей, свежеопавшими листями. Над головой в низких облаках пролетели и прокричали спешащие на юг гуси.

Лет 20 назад я бы в это время топал в резиновых сапогах на два размера больше по бетонке, чтобы после свернуть на песчанку в лесок. Дедушка вытащит из-за пояса небольшой топорик (у нас в семье были большие его топоры и маленький мой, вроде как подростковый). Дед свалит тощую молодую березку что попрямей, обрубит ветки наскоро, и мы потащим ее обратно, чтобы приспособить после: пойдет на жердину для колодца-журавля, или для парника. И пахнуть будет примерно так же: влага, прохлада, земля, листья. И может гуси прокричат, если повезет.

Тогда, в детстве, во всей этой обстановке ты себя своим не ощущаешь. Деревня — классно, но она все же какое-то приложение к городской жизни. Ты приехал в долгие гости, и уедешь обязательно обратно. Когда тебе 12-13 лет, то фибры, которыми сегодня чувствуешь все это, еще не отросли. Носить дрова и топить печь, таскать воду в бочку, копать грядки и червей на рыбалку, наблюдать за жуками и муравьями, смотреть как дедушка переделывает бесконечные и неисчислимые домашние дела — это не тяжело, но и не особо радостно. К природе не примагничиваешься, просто пока нечем. Может быть и удается почувствовать вот этот неслышимый ухом шум природы (на манер мандельштамовского шума времени) разве что на рыбалке, когда от многочасового одиночества и особенной скуки начинаешь как-то особенно думать о себе, родных, судьбе и мире. Я, бывало, даже вслух сам с собой разговаривал, стоя в кустах с удочкой, над темной от торфа водой. Под Берлином, на бранденбурщине, кстати, вода такая же торфяная.

Так вот, я вчера снова этот шум почуял, хоть до мест моего детства пару тысяч километров наберется. Все... какое-то такое же, на уровне самоощущения. Пораженный этим чувством, я постоял несколько минут, уставившись в гусиные крики невидимым взглядом, пока не замерз.

Тогда, 20 лет назад, деревня казалась анахронизмом — мы ездим туда не чтобы отдыхать, а чтобы работать. Казалось что достичь успеха и счастья — значит не сажать больше картошку, или делать это с какой-то недостижимой тогда легкостью и ненуждой. Прабабушка, дедушка с братом, бабушка, мама — всего этого почти добились, почти достигли. Я, видимо, должен был этот пазл дособрать окончательно, и детям передать эту задачу. Я должен был сменить маленький топор на большой, и сам должен был идти в лес за березой-жердиной. Но я вот стою в одной футболке на Шварцкопффштрассе под мелким дождем, и нюхаю землю, листья, влагу.

Тогда, 20 лет назад, казалось что шум этот тебя не берет. Лет 10 назад казалось что нет его больше, рассеялся. А вот и нет. Полированные руками черенки лопат, скрип калитки, шорох лапок муравьев по выжженной до черноты доске сарая, яблоки, все до одного червивые, запах бани и лай собаки, тиканье часов, шум хвойного леса и случайная гроза, облака что бегут по небу только так, и никак иначе, вечные прадедовы книги по животноводству и партийному строительству, вкус батона с маслом. Все это шумит, родное. Я это слышу, оно зовет. Дозовется ли?