Если бы мне когда-нибудь сказали, что я усыновлю малыша, я бы воскликнула: “Исключено!” Всегда думала, что эти дети сложные, а я трусиха, ну и вообще, зачем мне такая ноша. Но так получилось, что уже почти 2 года в нашей семье живёт Владик. Мой сын, рождённый другой женщиной. Мы с Андреем поженились во взрослом, сознательном возрасте. Детей у обоих не было: карьеры строили, не до того. А когда решили, что пора, оказалось, всё не так просто. Месяц, полгода, год попыток – и начались обследования, анализы. Первой проверилась я, ничего критичного не обнаружили. Затем Андрей сдал спермограмму… Пожилой врач долго изучал результаты, осматривал мужа, расспрашивал его о болезнях и травмах, а потом сказал: “Не тратьте время, не ходите по другим врачам. Детей у вас не будет никогда. Подумайте о донорстве или возьмите ребёнка из детского дома”. Муж выскочил из кабинета как ошпаренный. Конечно, мы обратились ещё к нескольким специалистам, но они были единогласны. Сами понимаете, период был тяжёлый. Муж ходил мрачнее тучи, то срывался, то плакал, то кричал, чтобы я нашла себе “кого-то нормального”, то просил не бросать его. Мне намекали, чтобы я завела кого-то на стороне, советовали “сменить мужа”… Но мне было неприятно даже думать об этом. Однажды утром Андрей вошёл на кухню и просто сказал: “Может, правда усыновим?” И я ответила: “Давай”. Легко ли нам было с Владюшей? Точно нет. Жалели ли мы о принятом решении? Ни капли. В школе приёмных родителей психологи снимали с нас розовые очки, так что мы сразу знали: будет непросто. Но не догадывались, насколько. Мы усыновили Владика, когда ему было три с половиной года. 4-я группа здоровья, то есть никаких особенностей, сохранный интеллект – мечта! Но время, проведённое в детском доме, и нарушения привязанности дают о себе знать до сих пор. И боюсь, какие-то вещи не выровняются уже никогда. 🔹 Яктация. Знаете, что это? Я тоже не знала до усыновления. Навязчивые повторяющиеся движения, когда ребёнок, например, раскачивается, сидя или стоя на четвереньках. Так дети в детдомах себя укачивают. 🔹 Нежелание обниматься. Это лишь кажется, что дети без родительской любви изголодались, их нужно обнимать и тискать… Влад сопротивлялся, вырывался, отстранялся. Не мог спать ни с кем из нас в одной постели. Обнимешь его, а у мальчишки руки вдоль тела висят, и видно, что он просто терпит и ждёт, когда же мы отстанем. Это прошло только год назад. 🔹 Нарушение привязанности. Оказавшись дома, Владик сразу начал называть нас “мама” и “папа”. В ШПР нас предупреждали, чтобы мы “не обольщались”. И да, Влад может назвать мамой и мою сестру, и бабушку, и соседку, и медсестру в поликлинике. Также он долгое время мог легко пойти с кем-то из взрослых, даже с незнакомым: ему было сложно понять, где свои, а где чужие. 🔹 Постоянный голод. В детском доме кормили по расписанию, и дети привыкли наедаться впрок. У Владика долгое время не было понятия “наелся”: он съедал всё, что лежало в тарелке, и всё, до чего он мог дотянуться. Речь не о вкусностях, а о простой каше, например. Наш сын мог есть до тошноты, затем просить еду опять. Приходилось жёстко следить за его питанием и пресекать попытки окружающих его накормить. 🔹 Неестественное отсутствие любопытства. У Владушки нет привычного нам детского интереса. В тот период, когда у детей включается функция исследования окружающего мира, мальчику приходилось переживать разлуку с биологической матерью и как-то адаптироваться к новым условиям жизни в детдоме. Сейчас он может всю прогулку просидеть на скамейке и не проявить интереса к детям, играющим на площадке. 🔹 Никакого детсада. Психолог в ШПР предупреждала, что детей из детского дома нежелательно отдавать в сад, для них это ретравматизация. С кружками у нас с Владом тоже не задалось, ходим на индивидуальные занятия к логопеду и на подготовку к школе. Но сыну обязательно нужно, чтобы я или Андрей сидели с ним рядом, максимум в коридоре.