На днях мне довелось столкнуться с немотивированной агрессией, направленной на психотерапию в целом. Кстати внешне собеседник выглядел вполне спокойно, всем своим вальяжным видом демонстрируя глубокую удовлетворенность жизнью. И лишь как потом косвенно выяснилось из разговора с общей знакомой, мои смутные догадки о травматическом опыте подтвердились. Нередко люди, скептически относящиеся к психологии, довольно бурно выражают недоумение: чем может помочь терапевтическая беседа - разговоры они и есть разговоры. Чаще, впрочем, тут дело не в недоумении, но стремлении обесценить, стремлении чаще всего неосознанном. Так работает травматический барьер: ответственная за выживание часть тщательно охраняет границы личности. Обесценивание может быть связано со множеством причин. Например, неудачным опытом контакта с психологом или рассказами о том, что знакомому после работы со специалистом стало «еще хуже». В целом, людей «не верящих», ну или по крайне мере говорящих, что «не верят» в психологию потому что не понимают механизма помощи, немало. Кстати сказать, мы, помогающие специалисты, сами нередко демонстрируем растерянность, предпринимая робкие попытки объяснить то, «как это работает». На вопрос в лоб о том, почему работает терапия, я рассказала, что во время сеанса происходит интеграция памяти. Это напоминает соединение головоломки, когда автобиографическая память, «записанная» в мозге интегрируется с нашими моделями и пониманием того, как устроен мир. Другими словами, личная история соединяется с представлениями о жизни в целом. Так обнаруживаются и впоследствии соединяются места разломов, диссонансов, глубинных и чаще всего несознаваемых противоречий. Болезненность терапии иногда бывает связана как раз с выявлением «черных дыр», тех зон, в которых интеграция не произошла. Такие зоны – это и есть травматический опыт. А присутствие терапевта создает возможность вписать болезненные и бывшие вытесненными фрагменты автобиографической памяти в общую канву жизни. Речь не о новой дополненной картине мира, но об опыте переживания. И это делает возможным работать с расщепленностью. И тут вот что интересно: ребенок испытывает бОльшую привязанность к тем родителям, которые связно рассказывают о своем детстве. То есть такие родители в безопасном режиме передают навык интеграции. Дети любят слушать истории – во всяком случае, нарратив без морализаторства в духе «так бывает». По всей видимости, потребность в интеграции заложена в нашей природе. Увы, у многих из нас навыка интеграции памяти не существует. А потому терапия и все, что связано с активным слушанием как безопасным пространством для этого процесса нам в помощь. Видимо я-таки подыскала удачное объяснение потому что у моего собеседника вырвалось: « Теперь понимаю, почему мама никогда не рассказывала о своем детстве». На несколько секунд вместо вальяжного и надменного собеседника я увидела растерянного подростка с бегающими глазами. А через пару секунд мужчина, уже вновь обретший прежнее хладнокровное выражение, впервые взглянул на меня заинтересованно и попросил визитку. Протягивая ему кусочек картона я, впрочем, думала, что скорее всего мы больше никогда не увидимся. Но сам факт…Приятно одним словом. Это я к тому, что отказ от объяснений и упоминание того, что нельзя объяснить на пальцах то, чему мы учились если не десятилетиями то годами, далеко не всегда так уж хорош. И ведь это тоже отчасти про интеграцию памяти!