И только два бедных, проклятых существа на сей земле не могут следовать этому вечному зову и быть такими, то есть так расти, жить и умирать, как велит им врождённый собственный нрав. Только человек и укрощённое им домашнее животное обречены на то, чтобы заглушать в себе голос жизни и роста, следуя неким законам, выдуманным людьми и время от времени нарушаемым, изменяемым этими же людьми. И что самое любопытное: те немногие, что не желают считаться с этими произвольными законами и следуют законам собственным, естественным, — они хоть и бывали всегда осуждены и побиваемы камнями, зато впоследствии именно они провозглашались на веки вечные героями и освободителями. То самое человечество, которое провозглашает величайшей добродетелью послушание своим произвольным законам и требует его от живущих, принимает в свой вечный пантеон как раз тех, кто отказывается подчиняться этим требованиям и скорее готов проститься с жизнью, чем изменить «своему нраву».

«Трагическое» — это чудесно высокое, мистически святое слово, исполненное трепета времён мифической юности человечества, а ныне выданное произволу любого подённого репортёра; так вот, «трагическое» не означает ничего, кроме судьбы героя, гибнущего из-за того, что он следует своей звезде вопреки сложившимся установлениям. Отсюда-то, и только отсюда, узнаёт человечество о «своём нраве». Ибо трагический герой, своенравный вновь и вновь, являет миллионам обыкновенных людей, трусов, что непослушание людскому диктату — вовсе не грубый произвол, но верность куда более высокому и священному завету. Иначе говоря: стадное чувство требует от всякого человека прежде всего приспособления и подчинения, однако самые почётные лавры оно оставляет вовсе не терпеливцам, молчальникам, трусам, но своенравным, героям.

Как репортёры всуе пользуются словом, называя всякое происшествие на фабрике «трагическим» (что для них, профанов, значит примерно то же, что «печальное» происшествие), так и мода не права, когда она говорит о «героической» смерти солдат, этих бедняг, загнанных на бойню. Это ведь тоже одно из излюбленных речений людей сентиментальных, в особенности тех, кто остался дома. Разумеется, солдаты, павшие на войне, заслуживают нашего самого большого участия. Нередко на их долю выпадают чудовищные страдания, и в конце концов они отдают свою жизнь. Но одно это ещё не делает их «героями»; не становится героем, наткнувшись на смертельную пулю, простой солдат, на которого ещё недавно кричал офицер. Массовый, миллионократный «герой» — вещь достаточно бессмысленная.

«Герой» — это не послушный, бравый обыватель, исполняющий свой долг. Героические деяния может совершать только единственный, положивший «свой нрав», своё благородное и естественное своенравие в основу своей судьбы. «Судьба и характер — это разные названия одного и того же понятия», — сказал Новалис, один из самых глубоких и потаённых немецких умов. Но только герой обретает мужество следовать своей судьбе.

Если бы таким мужеством и таким своенравием обладало большинство живущих на земле людей, земля выглядела бы иначе. Наши получающие своё жалованье учителя (те самые, что так умеют расхваливать своенравие героев прежних времён) говорят, что тогда бы всё просто погибло. Доказательств у них нет, и они в них не нуждаются. В действительности же, если бы люди следовали своему собственному закону и нраву, то и жизнь в целом была бы богаче и возвышеннее. Может, тогда иное бранное словцо или выходка остались бы ненаказанными — из числа тех, коими занимается сегодня почтенный государственный судия. Случались бы иной раз и убийства — но разве не случаются они теперь, несмотря на все законы и наказания? Зато многие ужасы и немыслимо печальные безумства, которые, как мы видим, процветают в упорядоченном мире, были бы неизвестны и невозможны. К примеру, войны между народами.

В ответ на это мне приходится слышать от особ, облечённых духовным саном: «Ты проповедуешь революцию».