145 лет назад родился Януш Корчак (1878-1942), педагог, писатель, врач, принявший смерть в газовой камере концлагеря Треблинка вместе со своими коллегами и воспитанниками. Напомню в этот день несколько записей из его дневника. Цит. по изданию: Януш Корчак. Дневник. - Иерусалим: Став, 1982. "Я намерен ответить на лживую книгу псевдопророка. Книга эта принесла много вреда. Так говорит Заратустра. И я разговаривал, имел честь разговаривать с Заратустрой. Мудры его проникновения, тяжелы, тверды и остры. Тебя, бедный философ, завели они за мрачные стены и тесные решетки психиатрической больницы, ведь так оно и было. Тот же самый Заратустра учил меня другому. Может быть, у меня был лучше слух, может, я более чутко слушал. С одним согласен: и дорога учителя, и мой путь ученика — были нелегки. Гораздо чаще поражения, нежели успехи, много отклонений, а следовательно, времени и усилий на пустое, кажущееся бесполезным. Идет 1942 год. Май. Холодный май в этом году. А сегодняшняя ночь — тишайшая из тихих. Пять часов утра. Дети спят. Их и на самом деле две сотни. В правом крыле — пани Стефа, я — налево, в так называемом изоляторе. Моя кровать посреди комнаты. Под кроватью бутылка водки. На ночном столике — порция хлеба и кувшинчик с водой. Славный Фелек заточил карандаши, каждый с обеих сторон. Могу писать и авторучкой, одну дала мне Хадаска, а вторую — какой-то папаша непослушного сынка. От этого карандаша на пальце уже образовался желобок. Только сейчас мне пришло в голову, что можно иначе, что можно удобнее, что пером легче. Не даром папочка [Ю. Гольдшмит] называл меня в детстве растяпой и олухом, а в моменты раздражения даже идиотом и ослом. Одна лишь бабушка верила в мою звезду. А остальные: лодырь, плакса, недотепа (уже говорил), идиот и никчемный парень. Но об этом потом. Были правы. Одинаково. Наполовину. И бабушка, и папа. Но об этом потом. Лодырь... верно... Не люблю писать. Думать — другое дело. Совсем для меня это нетрудно. Как будто бы рассказываю себе сказочки. Где-то я читал: — Существуют люди которые [не] мыслят точно так же, как некоторые говорят: «Не курю». Я мыслю. Раз, два, раз, два. Роя свой колодец, обязательно обращаю внимание на каждую неловко брошенную лопату земли. Задумываюсь минут на десять. И не потому, что уже слаб сегодня, а потому, что стар. Так было всегда. Бабушка, давая мне изюм, говорила: — Философ. Наверное, уже тогда я доверил бабуле в откровенной беседе свой дерзкий план преобразования мира. Ни больше, ни меньше, как выбросить все деньги. Как и куда выбросить и что потом делать, по-видимому, не знал. Не стоит судить слишком строго. Мне было тогда пять лет, а вопрос до неловкости трудный: как сделать, чтобы не было детей грязных, ободранных и голодных, с которыми мне не разрешалось играть во дворе, там, где под каштаном было похоронено в жестяной коробке из-под леденцов завернутое в вату первое в моей жизни умершее близкое мне и любимое мною существо, пока что канарейка. Смерть ее выявила загадочный вопрос вероисповедания. Я хотел на ее могиле поставить крест. Служанка сказала, что нельзя, ибо это — птица, существо гораздо более низкое, чем человек. Даже плакать по такому поводу — грех. Это служанка. Но было хуже: сын домашнего сторожа заявил, что птица была еврейкой. И я. Я тоже еврей, а он поляк, католик. Он будет в раю, я же, если не буду говорить дурных слов и послушно буду приносить ему из дома краденый сахар, попаду после смерти в такое место, которое настоящим адом не назовешь, но где все же темно. А я боялся темных помещений. Смерть. Еврей. Ад. Черный еврейский рай. Было над чем призадуматься. Кто-то где-то со злостью написал, что мир — это капля болота, затерявшаяся в бесконечности; а человек — животное, сделавшее карьеру. Может и так тоже. Но с одной поправкой: эта самая капля болота знает страдание, умеет любить и плакать и исполнена печали. А что касается карьеры человека, то тоже возникает сомнение, очень сильное сомнение, если учесть, что существует совесть".