Поэт Андрей Тавров об отце Александре Мене (1935-1990): "До встречи с о. А<лександром> у меня не было таких явных прикосновений к тому, что находится «под грубою корою вещества», как об этом писал Вл. Соловьев. Во время общения с ним и какое-то время после его смерти они приходили регулярно, и каждый раз это было не так, как прежде, но всегда невероятно. Я никогда не забуду, как плелся больной и разбитый по Невскому, мечтая дойти куда-нибудь, где можно сесть и выпить глоток воды, и тут меня коснулась сила, полная блаженства и любви, и это было настолько нежданно и прекрасно, что не удержался и заплакал. Думая, что меня могут принять за странного чудака (вот она, властная сила приличий!) я полез в карман, достал темные очки и нацепил на нос. Так я и шел дальше, обливаясь слезами счастья и благодарности, из-за того, что пришло НИОТКУДА, ни от мысли, ни от слов, ни при разговоре с другим человеком, ни от какого-то известия или картинки – а, как это принято говорить, - по чьей-то молитве. Вещи ниоткуда… на них мир держится до сих пор. Я не забуду, как в еще худшем состоянии пришел в Духов день в Новодевичий, и меня не пустили внутрь, а подошва у башмака отклеилась, и я был в школьной курточке, в кармане у меня был один жетон в метро, весь мой капитал, и я вдруг ощутил, что несмотря на то, что мне сильно за сорок, это все, что у меня есть… и в этот момент – опять прикосновение. И через миг, залитый светом изнутри , я уже шел к прудам и бормотал, забыв и про школьную курточку и про неудачу жизни, и про жетон – все возьми, пусть все уходит, пусть ничего не останется, только оставь - ВОТ ЭТО. Пусть ничего не будет, но только – ВОТ ЭТО. И когда я дошел до пруда, от противоположного берега отделилось белое пятно и стало увеличиваться в размерах. С той стороны, пересекая пруд наискосок, ко мне плыл лебедь. Это был язык с которым о. А<лександр> говорил со мной во время земной жизни. Теперь эта речь приняла иные формы, усилилась, но сохранила все то же содержание – всепроницающий свет Жизни. *** Однажды мы вместе ехали в электричке, расположившись на соседних, через проход, сиденьях. К Грише З. подошла цыганка, обвешанная монистами, и предложила погадать. Гриша, человек интеллигентный и тактичный, отбивался от пророчицы как мог, что стоило ему больших усилий – цыганка приняла его вежливость за слабость. Наконец, с досадой она отступилась и пошла по проходу в поисках следующей жертвы. Когда она проходила мимо о. А., он позвал ее: красавица, красавица, садись сюда, хочешь я тебе погадаю? Цыганка почему-то не подошла, но посмотрев на человека в шляпе, с седой бородой и невероятной улыбкой, тихо посторонилась и исчезла в тамбуре. Не знала она своего счастья. Я бы многое отдал, за возможность такого «гадания». Впрочем, главное он предсказал и себе, и всем нам, тогда его окружавшим – жизнь и слова человека из Галилеи, рабби из провинции. Это предсказание из тех, что могут сбыться, а могут и нет..."