В ТОМ, ЧТО ХОЛУЙ И ЕСТЬ ХОЛУЙ БОЛЬШЕ ВИНОВАТ БАРИН, ЧЕМ ОН Просматриваю трехтомник поэта Арсения Тарковского (1907-1989), изданный ГМИРЛ им. В.И. Даля. В письмах, включенных в третий том, много любопытного. Например, Тарковский пишет Лидии Корнеевне Чуковской 7 августа 1966 года: "До меня дошло Ваше обращение к М<ихаилу> Ш<олохову>, которое я прочел с восторгом. Спасибо Вам и за него". Напомню, что в этом письме Л.И. писала: "Дело писателей не преследовать, а вступаться... Вот чему учит нас великая русская литература в лице лучших своих представителей. Вот какую традицию нарушили Вы, громко сожалея о том, будто приговор суда был недостаточно суров! <...> Ваша позорная речь не будет забыта историей. А литература сама Вам отомстит за себя, как мстит она всем, кто отступает от налагаемого ею трудного долга. Она приговорит Вас к высшей мере наказания, существующей для художника, - к творческому бесплодию. И никакие почести, деньги, отечественные и международные премии не отвратят этот приговор от Вашей головы". А вот фрагмент из письма Арсения Тарковского от 19 ноября 1962 года писателю Льву Копелеву (1912-1997): "Мне приятно, что я даю Вам повод затеять полемику. Вам виднее — стоит ли бранить культовых холуев-поэтов. В их преступлении противу муз виноваты их слабость и культ. Они наказаны уже: забыты и никому не нужны. В том, что холуй и есть холуй больше виноват барин, чем он. Вряд ли Вы правы, что они до сих пор (поэты) сидят в редакциях и никого туда не пускают. Скорей в этом виноваты прозаики. А поэтов дальше прихожей журналов не пускают. Люди, складно или нескладно лгавшие в течение десятилетий, получали за это свой кусок хлеба с маслом, и теперь-то уж наверное — всякому ясно, что поэтами они никогда не были. А то, что поэтами подлинными сделано — разошлось в народе в рукописях — и число списков несомненно превышает искусственно высокие тиражи официозов-книжек. Не бьете ли Вы лежачего? Если же он еще стоячий, и я ошибаюсь — бейте! Но что страшней поэту, чем оказаться непоэтом? Надо браться за прозаиков (редакция «Октября», например). <...> Будем надеяться, что с каждым годом условия издания будут улучшаться. Моя книжка все же образует брешь в крепости издательской практики, сквозь которую, Бог даст, пролезут и другие авторы, хоть моя книжка мне и не нравится, и, говоря откровенно, я стыжусь ее: она плод чужой воли, как целое, хоть, конечно, отдельные стихотворения радуют меня в напечатанном виде".