#онтоклассика. Расселовская теория дефинитивных дескрипций оказалась слишком сырой, к тому же описана она коряво, с опорой в основном на примеры. Тот урезанный вид, в котором она предстает в дальнейшем, понятен. Впрочем, ядро (как говорил Витгенштейн, то, «что кажущаяся логическая форма предложения не обязана быть его действительной логической формой») осталось нетронутым. Парафраз используется в главной метаонтологической исследовательской программе аналитической философии, запущенной Куайном. Sad but true – куайновская модель до сих пор доминирует. Сейчас расскажем, в чем там прикол.

🍗 По этому вопросу Куайн написал ряд статей, основная из которых – «О том, что есть» (On What There Is), опубликованная в 1948 году в журнале «Review of Metaphysics». С нее начинается реабилитация онтологии в аналитической философии. Как и в случае с Расселом, ворох локальных дискуссий, детали которых можно опустить, сопровождает и работы Куайна, но в «О том, что есть» он вводит несколько принципиальных моментов, которые и превращают работу в программную.

🍗 Куайн формулирует основной вопрос онтологии так: «Что есть?». После чего дает и свой ответ на него: «Что есть?» – «Все». Но что входит в это «все»? Тут начинаются споры относительно того, существуют ли определенные типы объектов: число 7, Бог, мое сознание? Для Куайна ответ на эти вопросы во многом зависит от выбора. Мы решаем, вводить ли нам в нашу теорию определенную сущность. Другое дело, что всегда встает вопрос о мотивации того или иного выбора, а часто онтическое решение предположено самой теорией. Но как вообще понять, какой выбор был сделан? И что делать, когда одна теория решает, что нечто есть, а другая, что этого нет?

🍗 Перед тем, как перейти к позитивному ответу на эти вопросы, Куайн исключает неверные варианты. Для этого он использует парафраз Рассела, распространяя его не только на дефинитивные дескрипции, но и на имена. Для того, чтобы вышвырнуть из нашей онтологии ненужные именуемые объекты, вроде Пегаса, нужно применить расселовский метод, превратив имя в дескрипцию: заменяем «Пегас» на «Волшебный крылатый конь», после чего применяем описанный в предыдущем выпуске метод и избавляемся от ненужной сущности. Общий вывод здесь такой: не только дескрипции, но и имена не влекут за собой необходимого признания чего-то существующим.

🍗 Впрочем, онтологические обязательства той или иной теории все-таки можно выявить. Для этого Куайн предлагает критерий: нам нужно посмотреть на квантификационную структуру языка, используемого теорией. Другими словами, нужно смотреть не на имена и не на дескрипции, но на то, на что распространяются переменные теории. Каждая теория говорит, что существует нечто (какое-то «х»), являющееся таким-то и таким-то. Например, мы говорим, что существуют собаки. На этом основании какой-нибудь платоник делает вывод, что существует некоторое общее свойство всех собак, «собачесть». Самое время дать ему по рукам. Применяя парафраз к утверждению о собаках, получаем такой результат: «Существует такое х, которое обладает свойством ‘быть собакой’». Здесь есть признание бытия собак, но нет никакого полагания абстрактного свойства, вроде «собачести» или чего-то подобного, а единственная часть фразы, которая совершает референцию, – это переменная «х». Этот момент очень важен, так как в нем выражен главный метаонтологический тезис Куайна: «быть – значит быть значением переменной».

🍗 К чему все это приводит? Во-первых, с помощью описанного критерия Куайн находит общую почву для сравнения онтологических позиций. Смотрим на квантификационную структуру дискурсов (то есть на что распространяются переменные) и сравниваем. Во-вторых, с помощью этого метода мы можем ловить и банить онтологических читеров: тех, кто необоснованно признает существующим то, что необязательно признавать таковым, или же тех, кто не признает существующим то, что на деле признает существующим теория, под которой они подписываются. Впрочем, необходимость позитивного критерия все же остается. Для Куайна им выступает натурализм научных теорий, но это отдельная история.