Мы предлагаем Вашему вниманию несколько отрывков из его автобиографической книги «Missing Persons», которые перевели Андрей Нечаев и Дмитрий Бугай. Доддс и Гильберт Мюррей «Но конечно, самым удивительным интеллектуальным приключением тех лет (1912–1914) был курс лекций Гильберта Мюррея о «Вакханках» Еврипида. Мюррей был в самом расцвете своих сил: только что он опубликовал свои «Четыре этапа греческой религии» и готовил к изданию свою блестящую книжечку о Еврипиде. Как я писал в другом месте, «Его лекции запомнились не только в силу тонкого искусства, с которым они были подготовлены, не только благодаря красоте голоса, коим они были произнесены, но потому, что они были сообщением живого опыта. Именно это придавало им совершенно особый аромат непосредственности. То, как Мюррей вслух читал и истолковывал какой-нибудь греческий поэтический отрывок, создало у нескольких поколений студентов заразительную иллюзию прямого контакта с прошлым, а многим помогло раздвинуть горизонты своей восприимчивости». Я был одним из этих многих». Доддс и Толкин «Хирншоу и я собрали небольшую группу энтузиастов-единомышленников из разных оксфордских колледжей, которые называли себя «Пситтакой» или «Попугаи». Мы читали друг другу свои тексты. Из этих встреч я помню только, что одним из участников был студент из Эксетер-колледж, которого звали Толкин. Рассказывал ли он нам о привычках хоббитов (about the habits of hobbits), я не могу сейчас вспомнить. Мне кажется, что его увлечение хоббитством (hobbitry) началось с очень раннего времени, но нам, мне кажется, он рассказывал о северных сагах. «Пситтакой» встречались не долго. Скончались ли они естественной смертью или их убила война, я не могу сказать с уверенностью». Доддс и Первая мировая «Остаток каникул я провел с матерью в Ирландии. Когда я вернулся в Оксфорд на Рождественский семестр (1914), то все до неузнаваемости переменилось. Мне казалось, что англичане были охвачены каким-то коллективным безумием. Они не просто принимали войну как печальную необходимость (что я бы мог понять). Казалось, они были рады этим событиям, как будто ждали от них какого-то освобождения. Молодые люди выстроились в очередь на призывных пунктах, старики красили волосы и пристраивались в эту очередь, молодые девушки занимались на курсах медсестер, а их матери собирали пожертвования на беженцев из Бельгии. Инфекция распространялась и на совсем не воинственную публику: ученых, таких, как Сэмпль, эстетов вроде Хирншоу, добрых и приветливых сельских парней, как Марлер. Студент-историк моего поколения имел лишь одну цель: как можно скорее одеть военный мундир… Я взирал на этот спектакль с грустью и непониманием. У меня был — по крайней мере, на время — иммунитет от этой заразы. Идея пойти убивать или быть убитым одним из тех молодых немцев, с которыми я недавно чудесно выпивал, вызывала у меня бессознательное отвращение. Я никогда не был — ни тогда, ни позже — пацифистом в строгом смысле слова, поскольку я знал, что в истории были и могут быть войны справедливые и необходимые. Но эта война? Что послужило ее началом? Убийство эрцгерцога фанатиком с Балкан? Мобилизация в России? Немецкое вторжение в Бельгию? Очевидности не было (ее не будет еще долго). И что лежит, собственно, на весах этой войны? Равновесие сил в Европе? Или, если взглянуть с другой стороны, конфликт интересов между двумя группами империалистических государств? … Ясности здесь не было, по крайней мере у меня».