«Есть еще одна причина начать с «Писем к Луцилию»: они раскрывают стоическую философию от меня, от Я неофита, Луцилия, которому эти письма предлагают искусно градуированный курс стоицизма и ряд упражнений в самоубеждении; они исходят из склонности Я стать стоиком и заставить его почувствовать, что Я всемогуще, что оно одно имеет значение и что его может быть достаточно: чтобы смерть и несчастье не принимались серьезно, достаточно считать их ничем. Мир враждебен? Достаточно не обращать на него внимания; я это могу, и я останусь единственным, что имеет значение, само по себе... Это так красиво, что мы хотим в это верить, и поэтому «Письма к Луцилию» это захватывающее чтение с первых десяти или двадцати страниц. Итак, в настоящее время стоицизм используется именно так, как предполагают «Письма», поскольку они предназначены для личности ученика; эгоцентрический стоицизм... Не случайно возрождение Сенеки началось, по крайней мере во Франции, четыре-пять лет назад в некоем издательском кругу, который был связан с Мишелем Фуко и люди в нем жили под угрозой СПИДа; перед лицом смерти единственное оружие, которое у нас осталось, это «я», способное к отрицанию (dénégation). Таким образом, стоицизм стал для нас философией активной заботы о себе и для себя и упорного отрицания угрожающего или абсурдного мира. Стоицизм никоим образом не был таковым в свое время, но «Письма к Луцилию» позволяют нам видеть его таким. Он становится древней, старомодной и волнующей философией, о которой мечтаешь в современном мире, где бытие стало невыносимо легким, поскольку не осталось авторитетов, которые могли бы что-то нам предписывать и в которых больше невозможно верить, ни Природы, ни Бога, ни Традиции, ни кантовского императива. Только Я может давать себе законы, и оно остается единственной точкой опоры; все исчезло, а Я все еще есть, как говорила Медея; Я, лицом к лицу с тем, что меня оуничтожает, со смертью, которая ничто, если Я решит, что для него она ничто. Мы знаем, какую роль это переосмысление стоицизма сыграло во внутренней жизни Мишеля Фуко, когда он писал свою последнюю книгу, в которой хотел наметить мораль для ницшеанской и постхристианской эпохи. Мы, конечно, не претендуем на то, чтобы утверждать, что из одной только этой мысли можно вывести все «прочтения» («lectures»), какие мы хотим, и что стоицизм — это то, что мы выводим из этрй мысли. Кроме того, очень легко сказать, какой разрыв отделяет аутентичный стоицизм (тот, который пытается представить это Предисловие) и современное или постмодерновое его использование; давайте даже добавим, что мы полностью осознаем эту неправомерную эксплуатацию. То, что нам остается — это право грезить о мышлении древних, о мыслях, которые мы повторно используем, как люди эпохи Возрождения, которые повторно использовали в церкви несколько колонн, взятых из руин языческого храма. Парадокс в следующем: вот стоицизм, то есть самая невероятная для модерна философия (потому что это был интеллектуалистический и оптимистический натурализм, убежденный в единстве Я), который становится для наших современников предметом мечтаний и экзальтации благодаря одной решающей детали учения: Я деятельный субъект, без бога (потому что стоический бог равен человеку) и без господина. В то же время, поскольку Я является точкой опоры, на которую можно поставить рычаг, стоицизм становится для наших современников средством выживания в мире, где больше нет ни Бога, ни Природы (все есть культурный произвол), ни Традиции, ни императива (поскольку категорический императив есть лишь сублимация социального принуждения). Там, где стоицизм утверждал полноту и уверенность в happy end человеческого существования, мы видим пустоту и перекройку вечного возвращения карт человеческой игры. Парадокс заключается в том, что эта деталь стоического учения, а именно автономия Я и возможность работы над собой, становится для нас средством выживания, несмотря на исчезновение всего, существование чего утверждал стоицизм: природы, бога, единства Я.