Лирические заметки об А.Ф. Лосеве Я никогда не видал Лосева. И уже точно не помню, какую его книгу прочел первой. Кажется, ею было «Дерзание духа», небольшое издание в научно-популярной серии с обложкой, которая скорее подошла бы к романам Ефремова или ранних Стругацких, чем для Лосева. По-настоящему Лосев открылся мне уже на факультете, когда запоем шла «История античной эстетики», а затем и «настоящий» Лосев, ранний Лосев, Лосев «Восьмикнижия» с «Очерками истории античного символизма и мифологии», «Античным космосом», «Философией имени» и «Диалектикой мифа». Для студента начала 90-х Лосев был одним из очень немногих, через кого приоткрывалась, с одной стороны, заповедная страна русской религиозной мысли, с другой, неокантианство маржбуржцев и феноменология Гуссерля, с третьей, мир очень не-советской по стилю и по духу античности, прошедшей через горнило Ницше, Шпенглера и Вяч. Иванова. А ритмом всей этой колоссальной вселенной Лосева являлась гегелевская диалектика, скреплявшая многообразие эпох, культур, философий своим единообразным движением отождествления и различения, пафосом логической и исторической необходимости, фанатической уверенностью в безусловной связи всего частного в едином универсуме движущейся мысли. Но в Лосеве было еще и другое, что, быть может, привлекало еще сильнее, смягчало безусловность утверждений, дарило искоркой нежности и болью пережитых мук, окружало тайной. Сквозь тексты Лосева проступала его судьба, исковерканная судьба человека, как говорится, «посетившего сей мир» в его роковые минуты, и беспощадно искалеченного, но не сломленного своим временем. Эта судьба, покалечив Лосева, в конце концов сделала из него миф, и те, кто прикоснулся к Лосеву на излете советской эпохи, знали, что они вступили в область мифического, что, общаясь с ним, сами подступили к царству античного символизма и мифологии. Сейчас студенты не читают Лосева. Уже не приходится на первых семинарах по античной философии говорить о том, стоит ли и что стоит прочесть «из Лосева», и как к этому относиться. Лосева сменили Делез, Фуко, Хайдеггер, а порой скучные, но дотошные аналитические разборы «тезисов» Гераклита или Эмпедокла. Вряд ли стоит сокрушаться об этом: у каждого времени свои песни. Но «песни» Лосева оригинальны и самобытны, грандиозны и замысловаты. А значит, как все оригинальное, все, что обладает «лица необщим выраженьем», заслуживают прочтения. Тем более, что мотивы его интеллектуальной музыки не сильно отличаются от того, что можно расслышать в текстах Хайдеггера и других модных фигур современной мысли. Сейчас, быть может, не очень ко двору придется лосевская вера в могущество диалектики в ее гегелевском изводе, но мысль Лосева, впитавшая в себя умение смотреть Флоренского, Иванова, Шпенглера, порой заставляет увидеть то, что иначе будет скрыто за пустой шелухой расхожих научных и ненаучных фраз, которых становится все больше и больше в нашем интеллектуальном космосе. Читайте Лосева — возможно, не пожалеете. д.б.