От чтения Plato's Apology of Socrates де Страйкера и Слингса у меня осталось много записок и выписок, буду постепенно публиковать. Например, мне понравилось запрятанное в примечание замечание о знаменитых последних словах Сократа о петухе, по поводу которых платоноведы поломали много копий. Сколько накопилось интерпретаций этой короткой строчки — не счесть: от того, что Сократ благодарит Асклепия за выздоровление от жизни, до очень красивой и столь же малоубедительной, что эти слова предполагают сцену инкубации в Асклепиевом храме, которая начинается с того, что больной приносит петуха в жертву, засыпает, а на заре просыпается, опять же, от крика петуха, символизирующего в данном случае воскрешение; здесь же просыпается к вечной жизни не жертвующий, но его ὁ λόγος (ранее в диалоге Сократ рассуждает о том, как они могут αὐτὸν ἀναβιώσασθαι, вернуть его рассуждение к жизни) — Сократ умер, но дело его живет, так сказать. На фоне подобных построений позиция де Страйкера подчеркнуто проста: Платон не закладывал туда никаких двойных смыслов, а Сократ, по-видимому, просто должен был по какой-либо бытовой причине совершить ритуал, и тот факт, что это было последним, о чем он вспомнил перед смертью, свидетельствует о нем как о в высшей степени набожном человеке. «Нас не должно удивлять, что в платоновской „Апологии“ не упоминаются жертвы, приносимые Сократом, поскольку в задачи текста не входит опровержение обвинения напрямую. Тем не менее последние слова Сократа в „Федоне“ (118a7-8) Ὦ Κρίτων, ἔφη, τῷ Ἀσκληπιῷ ὀφείλομεν ἀλεκτρυόνα свидетельствуют о том, что в этом отношении платоновский Сократ следовал распространенной афинской практике. Кстати, я согласен с Виламовицем (Platon i 135, n.1 и ii 57-58), что эти слова не имеют ничего общего с освобождением души от тела. Они были дороги Платону только потому, что это последнее, что сказал Сократ, и в еще большей степени потому, что они демонстрировали, насколько простым и прямолинейным было благочестие человека, которого сограждане из-за предрассудков осудили за нечестие».