Очень люблю в интервью Адорно, опубликованном в Der Spiegel в 1969 году, его ответ на вопрос, не должна ли философия заниматься какой-то практикой и сопротивлением злу: «Философия сама по себе не способна предложить немедленные меры или изменения. Она производит перемены, именно что оставаясь теорией. Думаю, в кои-то веки пора задаться вопросом, не является ли также формой сопротивления, когда человек мыслит и пишет так, как пишу я. Разве теория — это не подлинная форма практики?». А сейчас был рад наткнуться у Аристотеля на практически такую же характеристику теории как высшей формы практики: ἀλλὰ τὸν πρακτικὸν οὐκ ἀναγκαῖον εἶναι πρὸς ἑτέρους, καθάπερ οἴονταί τινες, οὐδὲ τὰς διανοίας εἶναι μόνας ταύτας πρακτικάς, τὰς τῶν ἀποβαινόντων χάριν γιγνομένας ἐκ τοῦ πράττειν, ἀλλὰ πολὺ μᾶλλον τὰς αὐτοτελεῖς καὶ τὰς αὑτῶν ἕνεκεν θεωρίας καὶ διανοήσεις: ἡ γὰρ εὐπραξία τέλος, ὥστε καὶ πρᾶξίς τις. Pol. 1325b16-21 «Но необязательно практическая жизнь относится к другим людям, как считают некоторые, а практическими являются только те размышления, которые свершаются ради последствий практической деятельности, однако много больше ими являются теории и размышления, имеющие цель в самих себе и преследуемые ради них самих: раз [их] цель — деятельность, направленная на благо [у Жебелева здесь „благая деятельность“, но, по-моему, это несколько энигматически звучит, взял его перевод того же слова из 1325a22, не знаю, как удачнее перевести; у Росса to do well, у Обонне bien faire, у Шютрумпфа richtiges Handeln], значит, [это тоже] некая практика».