Я помню момент, когда я в первый раз ясно ощутила, что началось вот это вот доживание. Это было 2 года назад, когда ёбнул ковид, а у бабушки начались приступы почти каждый день. В ней ещё оставалась (остаётся!) прежняя бабушка, бодрящаяся, говорящая “да вот съезжу на море и всё будет пучком”, но вот проходил момент - и она теряет сознание. Этот ужас в её глазах — она больше не может управлять своей жизнью, она не понимает, почему это происходит. Это уже не из-за того, что переволновалась или магнитные бури — это потому что ресурсы её человеческого сердца тупо подходят к концу. Это было такое страшное время — нужно срочно ставить кардиостимулятор, но больницы заполнены ковидными, а моя бабушка, вырубающаяся по 5 раз в неделю — без угрозы для жизни. Её спас тогда очередной приступ, произошедший на даче. 6 часов ехала скорая. 6 часов я звонила и слушала в трубке этот тоненький голосок. Это была одна из самых тёмных ночей моей жизни. Зато врачи нашли основания признать угрозу для жизни. Ей поставили кардиостимулятор вне очереди. Помню, как мы с Алиной забирали её из больницы в Гатчине. Она около часа сидела и ждала нас на клумбе (её уже выписали, а у нас сломалась машина, и мы задержались). И вот я увидела её, такую маленькую, такую сгорбленную и слабую. Загорающую лицом на солнышке, на клумбе с уродливыми цветами – так трогательно и нелепо. Я тогда очень остро ощутила, как теперь хрупка её жизнь. Это ощущение хрупкости не покидает меня до сих пор. Да, ей установили кардиостимулятор. Полагаю, что это подарило нам ещё пару (может, десяток) лет вместе. И всё равно — это ощущение, что отныне идёт обратный отсчёт, что отныне ты выторговываешь дорогого человека у смери — оно режет тупым тесаком по живому. Такая необратимость. Знаете, сейчас я намного лучше понимаю родителей, чисто по-человечески. В 20 лет тебе кажется, что эти взрослые полные идиоты, и уж ты точно не наступишь на эту кучу граблей и проживёшь какую-то исключительно охуенную жизнь. В 30 лет ты становишься значительно снисходительнее к людям. Груз боли, падений, беспомощности, который ты пережил за годы, делает тебя эмпатийнее. Ты понимаешь, что люди косячат в основном не потому что они хуёвые или тупые. А потому что жить трудно. Жить чертовски трудно, ребята. Трудно быть хорошим человеком, партнёром, ребёнком, родителем, другом. Трудно выбрать работу по душе и каждый день работать эту работу, не выгорая. Трудно нести груз своих травм, которые, кажется, уже впечатались в твоё ДНК. Трудно разобраться, а кто ты собственно, в этом мире, и чего ты стоишь. Трудно верить, что ты вообще что-то стоишь, когда ты на самом дне. Трудно “любить своё тело” с растяжками и следами времени, больше не хотящее ебаться так жадно, больше не дающее тебе просыпаться бодрым после пары лишних бокалов. Трудно чувствовать себя нужным и важным, когда тебя предавали. Трудно сохранять во всей этом житейской, бытовой, неромантичной повседневности свою детскую непосредственность, и при этом быть взрослым — осознанным, ассертивным, не проецирующим своё гавно на других. Трудно не забывать свои мечты. Трудно не предавать себя. Очень трудно не предавать себя… И я смотрю на всё это и думаю себя: господи, Катя. пожалуйста, не проеби в этом всём свои крылья. Не дай никому (особенно себе) их отрезать. И будь, пожалуйста, добрее с собой и с людьми. Не потому что это глобально правильно, и не потому что у этого есть какие-то вторичные выгоды. А потому что “каждый человек, которого ты встречаешь, сражается в битве, о которой ты не знаешь ничего”.