​«Риф» (2020) Алексея Поляринова

Для начала дисклеймер. Давайте, пожалуйста, на берегу договоримся отделять автора от его произведения. Я не знакома лично с Алексеем, но знаю, что он прекрасный журналист, а многим еще и дорог как друг. Я в данном случае говорю про голый текст, no strings attached.

«Строить начали в сорок девятом, земля была мерзлая, киркой не зацепишь, и первой смене пришлось взрывать верхние слои грунта динамитом; одним из взрывов случайно вскрыли подземную линзу льда, древнюю реку, в которой были видны вмерзшие в полупрозрачную толщу рыбы и амфибии».

Начало у меня срифмовалось так:

Шли и шли и пели "Вечную память", и когда останавливались, казалось, что ее по залаженному продолжают петь ноги, лошади, дуновения ветра.
     Прохожие пропускали шествие, считали венки, крестились.
     Любопытные входили в процессию, спрашивали: "Кого хоронят?" Им отвечали: "Живаго". "Вот оно что. Тогда понятно". — "Да не его. Ее". — "Все равно. Царствие небесное. Похороны богатые".
     Замелькали последние минуты, считанные, бесповоротные.
     "Господня земля и исполнение ея, вселенная и вси живущие на ней". Священник крестящим движением бросил горсть земли на Марью Николаевну. Запели "Со духи праведных". Началась страшная гонка. Гроб закрыли, заколотили, стали опускать.


КИРА живет в мрачном северном городе среди оленей и оленеубийц и каждый день проходит мимо памятника расстрелянной здесь же на площади группе людей. Кира живет с мамой, и это в общем так себе удовольствие:

«Мать редко ругалась, но если открывала рот, то так, что дрожали стены, а соседи закрывали уши своим детям. От криков матери Кира сама как будто превращалась в тритона – цепенела, замыкалась, проваливалась в себя; внутри все холодело, и у нее словно вышибало пробки в голове – защитная реакция. Мать замечала это и злилась еще сильнее: «Вот я пытаюсь тебе вдолбить тут, а у тебя взгляд стеклянный! Чего ты мертвую изображаешь?» Мать не была намеренно жестока, она просто все делала шумно и наотмашь – смеялась, говорила, воспитывала дочь».

Однажды в город приезжает человек с большой земли — разузнать про памятник и окончательно испортить Кирины отношения с ее immediate progenitor.

ТАНЕ уже и портить ничего не надо: как-то раз, выгребая из огромной бетонной ямы попавших туда лягушек, Танина мама сама свалилась в яму, сломала себе все, что можно, в том числе характер и отношения с дочерьми. Лера свалила подальше, во Владивосток, а Таня (очень быстро, добавлю я от себя) выучилась на учительницу английского. Так себе escape, как можно догадаться.

Мама ЛИ ухаживает в американском национальном парке за крокодилами, следит, чтобы они не съели людей и не очень пострадали, вмерзнув в оледеневшую поверхность реки. В семейной жизни у нее решимости чуть меньше, но хоть не орет, и на том спасибо. Сама Ли увлекатеся современным искусством и изучает его в университете. Однажды, впав в почти религиозное оцепенение при посещении одной инсталляции в пустыне, Ли попадает на стажировку к харизматичному профессору Гарину, занимающемуся антропологией и склонному выстраивать вокруг себя студенческий культ. Спойлер: это не единственный культ в книжке.

Этот роман написан весьма бойко и порой кажется хорошим переводом с английского: короткие фразы, современный язык, быстрые диалоги, как в публицистике. Пожалуй, ближайший литературный аналог — «Дело Гарри Квеберта», живописный недодетектив от автора-швейцарца, очарованного США.

В тексте эрудита Поляринова желающий найдет немало литературных отсылок; «Тайную историю» не вспомнит разве что олень, а я увидела даже тень Винсента Бульози. В роман укомплектовано много тем — «дочки-матери», культурная память и социальная ответственность, сила воздействия искусства, детские травмах и харизматичные преподаватели.

Кратко суммируя: мне показалось мало. Болевых точек и сцен как-в-кино в романе достаточно (я все возвращаюсь к несчастным оленям, но мне как лютому лягушкофобу было гораздо страшнее читать про яму), но все пролетают словно в короткометражке. А на эти темы явно просится кирпич под два килограмма.