Дети болеют. И эти дети мы. Мы двадцать, тридцать, сорок лет назад. Когда не смогли сопротивляться и попросить о помощи других людей. Не тех, кто удалял нам гланды и аденоиды, отвозил на операции и оставлял в детском отделении одних на недели и месяцы. Последнее время иду в тяжелое детское вместе со своими клиентам. Прихожу в ужас от того, что некоторым из нас пришлось пережить. Но, к сожалению, знаю о чём это. Медицина имела за собой жестокие бесчеловечные практики даже лет пятнадцать тому назад. Вроде бы педиатрия, где в отделении рисуют солнышко и облачка. Где всё должно способствовать сохранению жизни и здоровья. Только мам туда не пускали. Детям приходилось оставаться наедине с сильной физической болью, растерянностью и страхом. Им никто не объяснял, что с ними будут делать, зачем, кто эти люди и когда это закончится. С ними просто что-то делали без их на то желания, согласия, потому что были сильнее, старше и считали нужным. Родители могли быть за дверью, мучиться от того, что их дочка или сын плачет, кричит, стонет. И родители ничего не могли с этим сделать. Или же ребенка вовсе клали в больницу надолго, без возможности держать за руку кого-то родного. Всё это время маленького человека никто не обнимал. Только боль, страх и неизвестность в холодной палате, где от нарисованного солнышка отвалилась краска. Когда мы говорим об этом на сессиях, моё сердце обливается кровью. Мне хочется вернуться в там и тогда, крепко обнять малыша и прошептать, что не позволю. Не дам. Защищу. Останусь рядом. И этот кошмар с ним просто не случится. Но кошмары случались. Как и многие другие опыты внутри наших жизней. И мы ничего не можем с этим поделать. Кроме как помнить о том, что там и тогда нам не хватало тепла, внимания и определенности. Внутри болезни мы еще более уязвимы из-за той детской медицинской травмы, которая даёт о себе знать даже спустя много лет.