Мастер пера на «Октагоне». Раньше было принято поздравлять с приездом, а вот с отъездом никогда не поздравляли, за него только пили. «С приездом!» – это вообще в советское время была почти что форма приветствия при встрече со знакомым, который вернулся из отпуска или командировки. А вот тост «Ну, за отъезд!», связанный с предстоящей дорогой по любой надобности и всё равно в какой пункт назначения, произносился на собранных чемоданах с особым чувством сопричастности и затаённой грусти. В былые времена даже со скромной советской зарплатой страна не всегда сидела на месте, а иногда довольно часто ездила туда-сюда – из города в город и из региона в регион на автобусах и поездах, а порой и летала на самолётах. Всякое оставление места прописки с поездкой в новые края было событием как для отъезжающих, так и для провожающих. Внутренние перемещения, конечно, отличались от внешних, которые хоть и случались, но в процентном отношении крайне редко, однако и они со своей особенной атрибутикой вполне вписывались в суверенную культуру проводов. Тех, кто тогда уезжал в эмиграцию, тоже обычно провожали традиционным тостом «Ну, за отъезд», хотя произносился он в соответствии с обстановкой печальнее, тише, на глубоком выдохе и с полным пониманием того, что возвращения, вероятнее всего, не последует, а значит, поздравлять с приездом уже не придётся. Сейчас времена изменились, да и культура встреч и проводов претерпела изменения хотя бы потому, что активная часть населения за прошедшие десятилетия стала ездить чаще, в том числе и в другие страны, включая те, которые раньше назывались развитыми, а сейчас зовутся недружественными. На последнем отрезке прошлого века и на мирном этапе новой эпохи 2000-х годов Россия стала ездить так часто, так много и так далеко, что пить за каждый отъезд и приезд не хватило бы здоровья даже самым закалённых соотечественникам. С началом и последующим активным ходом пандемии былых перемещений деловых и туристических масс населения за пределы РФ сильно поубавилось, а болеющая страна стала вынужденно тяготеть к прежней оседлости. Однако после прошлогоднего 24 февраля вереницы россиян, презрев остатки пандемии и невзирая на отощавшие кошельки, вновь активно потянулись к загранице. Иные в эту пору ехали по нейтральным надобностям, никак не связанным с происходящим. А многие паковали багаж так плотно и тщательно, что не оставалось сомнений в мотивах отъезда. За эту категорию отъезжающих родственники и друзья пили порой ещё горше, чем 40 лет назад за тех убывающих из державы, кто имел на руках билеты только в один конец. Тогда ехали в поисках лучшей доли, и лишь иногда – чтобы не сесть или не лечь на Родине, но в любом из этих случаев отъезд происходил не на фоне горячей фазы конфликта с внешним врагом, а лишь под дуновение ветра холодной войны, которая по большому счёту никак не отражалась на быте советских граждан, не считая отсутствия колбасы и масла и дефицита прочего ширпотреба. Прошлогодний массовый отъезд происходил под удалённый грохот канонады на украинском фронте, под ожидание мобилизации и её активным началом, а главное – под неопределённость будущего, которая и становилась едва ли не главным побудительным мотивом для тех, кто принял кардинальное решение собирать и перевозить подальше свои манатки. От Брежнева с Андроповым ехали на чужбину потому, что тот застой казался нескончаемым и не дающим шансов. От нынешней системы и обновлённого курса часть граждан побежала потому, что, наоборот, испугалась быстрой их трансформации с непредсказуемыми перспективами. В том веке ход истории в конце концов всех расставил по местам: многие из тех, кто уехал, вернулись, а те, кто остался на новом заграничном месте, получили такие широкие возможности для приезда и участия в судьбе страны, что уже и перестали ощущать себя безвозвратно уехавшими.