​​В некотором смысле вся философия Делеза – это история разработки концепта «смысла». В «Логике смысла» этот центральный концепт открывает доступ к проблеме, которую постоянно ставит перед собой Делез – к тому, что такое мышление. В том же смысле, в котором в делезианской логике всё «центральное» постоянно обретается где-то на периферии, присутствуя в обиходе подобно некоей парадигме – то есть вроде она есть, а вроде ее и нет. Во-первых, «смысл» укоренен в языке и значит лингвистике, во-вторых, в логике. Логические упражнения Делеза-прилежного лицеиста, самые для меня трудные (а ведь это 80% Делеза раннего!). Лингвистика дает представление о языке как о системе знаков и различий, которая образует единое целое и которая сама по себе лишена смысла – знак лишь отсылает к другому знаку, который делает то же самое по бесконечной цепочке – лингвисты-герменевты по-азиатски перебирают крупу, на ней на коленях же и стоя. Делез на примере кэролловской побасенки об Ане в стране чудес показывает, что обязательно существует другое измерение языка, в котором «значение» отсечено от функции информирования и коммуникации, посредством чего оно не сводится к структурам и… всё таки имеет значение. Бац! Вот и двойная артикуляция из мема о крабе на страницах «Тысячи плато»! Смысл характеризуется как замкнутая система, система заглушек. Смысл Делеза возникает из бессмыслицы, не имеет «смысла» (=дополнительного значения), то есть равен самому себе (в хорошем смысле, а не в смысле застывших как ноги в цементе идей Платона). Смысл прорывается, возникает как эффект («эффект смысла») в связи с разломами-разрезами, которые вскрывают означающие структуры. Смысл не господствует, он антидиалектичен (поджанр делезинианы – фельетон на Гегеля).   Смысл неотделим от ницшеанской «воли» или «силы», одно и то же явление меняет свой смысл в зависимости от воли, которая вызывает его к жизни, пардон за трюизм (достаточно галлицизмов?). Ну, это родимое реактивное измерение смысла – «кто стоит за чьей спиной». «Смысл» освобождается от языковой формы, чтобы быть имманентным реальности сил (“sum”), которые его «выражают» (“cogito”), даже если он неотделим от акта интерпретации (“ergo”). С другой стороны, мы приходим к идее неуемного плюрализма сил и смысла, поскольку сила никогда не существует в единственном числе. Как пара брюк в английском языке. Кульминация проблемы «смысла» – в понимании! А понимание – это сложная система зеркал, нависающих над поверхностными эффектами смысла. Ну, выпьем, читатель, за понимание!   Другой важный аспект смысла – в проблеме выражения. Делезианское понимание Спинозы пунктиром: ­ - «выражение – это и есть смысл» (форма важнее «содержания», поверхностный эффект важнее «глубины»); - «выражение является истинным произведением поверхностных эффектов смысла; - оно неотделимо от витализма желаний и пантеизма сил.   Выражающее выражаемое не существует вне выражения, и все же не похоже на него, а по существу относится к тому, что существует вне выражаемого, да и самого выражения. Смысл не является чем-то обязательно пропозициональным (не есть суждение, грубо сказать). Он имеет онтологическую плотность. Бытие – это выражение, которое самовыражается. Выраженный конечный смысл однозначен (однозначность бытия как субстанции). Смысл – это то, что связывает дуализм выражающего и выражаемого воедино (как Бог Декарта). Он преобразует причинно-следственное отношение (механическую причинность между телами), с одной стороны, и отношение между представлениями (как психический автоматизм) – с другой. Смысл глубже, чем причинно-следственная связь, глубже, чем связь представлений. Точнее, «поверхностней», «глубже» в делезовском вокабуляре ругательно.   Скользя по «Логике смысла», не следует путать логику смысла с традиционной логикой пропозиции, организующим принципом которой является референт, то есть положение вещей. Смысл Делеза лежит на поверхности вещей, множественный и «кочевой», и не может быть сосредоточен в ядре как сущности вещей. Смысл имеет идеальную поверхность, на которую он же воздействует.